нужные персонажи // now in my remains our promises that never came
• • • • RICHARD JOHN «DICK» GRAYSON
dc • детективные комиксы • ричард джон «дик» грейсон
brenton thwaites & artsБыть первым ‒ это клеймо, титул или бремя? Когда пробиваешь все главные строчки рейтинговых таблиц собственным упрямым лбом. Кто, если не он? А может, всё-таки, куда важнее просто быть?
Мир маленького Дика заключен под куполом странствующего цирка и в чарующем чувстве полёта, там, где семья, что со всех плакатов громко заявляет о себе. Миром на самом деле правят деньги, и неважно, что они обагрены кровью. Дик убеждается в этом слишком рано, Дик бы не хотел этого знать вовсе, потому что за знанием тянется, цепочкой из потерь, зарубцовываясь на сердце, тавро сироты.
Брюс Уэйн протягивает руку, так, как умеет (все мы не без греха), его тоже особо некому было учить. И Грейсон вписывается в эти реалии, умудряясь не растерять свой свет, не растратить понапрасну. Дик ‒ золотой мальчишка, он соответствует, подстраиваясь, умело вписываясь во все стандарты, тоже, кстати, золотые. Возможно, самую малость, собственная эмпатия однажды сожрёт его заживо, заставив гнить наяву и без сомнительных обязательств от старухи с косой (знаем её, за руку здороваемся), но вопреки всем ожиданиям, из ран Ричарда Грейсона ровно так же течёт кровь, а не ихор.
Мрачность серого Готэма не способна убить его потому, что он найдёт надежду даже в этой помойке.
Доказано.Бэтмену нужен был Робин, а Робину нужна была свобода. И он ушёл не потому, что перестал любить Брюса, как отца, (они все, и всегда, в сердце, не отделимы от того), и не потому, что хотел доказать, что справится без него; чтобы остаться рядом с семьёй, не обязательно жить в её тени. Этот путь, его путь, должен быть полон самостоятельно набитых шишек. Ведь Найтвинг вовсе не отказ от Робина, не перечёркнутое прошлое и не попытка сбежать из Готэма. Это имя, которое он выбрал с а м, его собственная роль, его собственная сцена, где и режиссер, и главная звезда в одном флаконе-лице. Его персональный способ быть собой, не бросая ни семью, ни дело, пропитанное благородством до нутра. Это и есть главный, самый опасный, трюк ‒ уходить, не бросая; быть свободным, и всё равно оставаться чьим-то якорем.
Дик считает, что Титаны ‒ это его шанс, показать себя не только как Робина, но как настоящего лидера, исправить всё, дать им ту самую надежду, не допустить, чтобы кто-нибудь из них узнал, что такое остаться одному посреди обломков. Цена за ошибки чересчур высока / Дик примет и эту ответственность на себя, плотнее-ближе любого костюма на плечах сидит, второй кожей. Они тоже учат его, многому, и тут он понимает Брюса, пусть в свои юные годы, но понимает. Понимает, и весь его страх, который так удобно выдавать за строгость (играешь в прятки, но злость ведь самое ненадежное укрытие). И всё его одиночество, которое он так старательно называет неизбежностью, (но всё равно лепит своё отражение в «детях»). Познавать, каково это: смотреть на друзей, которых любишь, и знать, что однажды они могут не вернуться, и даже проходить через эти точки невозврата. Носить маски ‒ это необходимость; прятать за душой боль, глубже некуда ‒ это способ выжить, не сломавшись. А спасать кого-то не всегда означает тащить всё на себе.
Вероятно, однажды он поймёт, зарубив себе новыми травмами, что не обязательно сиять каждую минуту. Иногда можно снять маску, любую из, убрать эскримы подальше и просто устать. Никто не станет от этого хуже, и никому не.
третье лицо, 3к‒7к, птица-тройка опциональна, лапс/заглавная – подстраиваюсь под соигрока, по жанрам всеяден, с постами не тороплю, ирл в приоритете
Джаспер неопределённо дёргает плечом, больше раздраженно, чем вкладывая в этот жест что-либо ещё. Были ли у него вообще далеко идущие планы ‒ рассказывать ей? Она бы и не узнала, если бы не этот недалёкий олух с завышенными ожиданиями от будущего, и где теперь твоя надежда, Хосе? Джаспер, что, нанимался в бесхребетного спасителя? Или у него на лбу чужой кровью выведено «помощь тут»? Вместо пыли на армейских погонах? Где он провинился? Чтобы ещё и за ними всё в порядок приводить.
Мария ощущала предательство как зазубренный нож в груди, осиновый кол на разрыв не-мягких тканей, а Джаспер ещё и (как смеет) его проворачивает. Давай, добей / никогда.
‒ Я с а м должен был разбираться. С ними. Не впутывая никого.
Без тебя. И слова, что удары кинжалов, отрывистые, не лезь.
Джаспер упрямится, что вол, эта твердолобость с ним с рождения, или с армейской выправки, кто знает, но с места не сдвинешь. Так было нужно, чтобы они ушли. Так было нужно им, не Марии.‒ То, что эти вампиры покинули нас, это не в интересах клана, это личное.
Она не простит. Она даже не поймёт.
Потому что Мария ‒ тоже упрямица.
Потому что Джаспер действовал (а точнее бездействовал) в интересах не Марии, не клана, и даже не в своих собственных, он сделал это для Питера и его девчонки, для друга. В армии, Мексике, на войне, среди новорожденных – нет друзей. А эти новобранцы просто расслабились и забыли, забыли, каково это, когда Питер, или сам Джаспер, угрожающе рычат в ответ, как со зверьем, а не разговаривают на равных.
Слабое место тут только он сам. И неуместная человечность.
И говорить ему (в свою защиту) совершенно нечего. И Джаспер лишь разочарованно качает головой на все её выпады, с тоской уже собственной ощущая, как слова пробивают брешь где-то внутри.От калейдоскопа ‒ это осколки ‒ чувств, что противоречиво заставляют небьющееся сердце Марии страдать, голова трещит настолько, что ещё чуть-чуть, и Джасперу захочется, уподобляясь псовьему роду, как низко-пробно, в унисон взвыть.
Там нет места сожалениям.
Там нет места состраданию.
Там нет ничего живого.Живого – нет, но закипает страстно нелюбовью ?
И плавит, вместо зноя сияющего солнца, следом, ‒ если бы это было возможно, от широкого спектра переживаний Марии, ему пришлось бы утирать пот со лба льняным платком.
Кто я для тебя?
Ктоктоктоктоктоктоктоктоктоктоктокто?
Ему страшно задавать этот вопрос вслух.
Куда страшнее, чем признавать, что это он отпустил Питера и Шарлотту.В сердце Марии было ли когда место для Джаспера?
Для него, как личности, а не как орудия во властных руках? Всё чаще мысль эта добивает, появляясь в черепной коробке из ниоткуда и просверливая в той самую настоящую дыру – лабиринт / осиное гнездо для пустых опасений.
Как он может доверять себе?
Когда с в о е г о за душой ни дюйма.
И себя, даже, не слышишь. так как тогда его услышит Мария?Джаспер поднимает Хосе за шкирку, отшвыривая, с пути-в сторону, не отводя от Марии глаз, сведенных в судорожном ожидании. В голове ‒ трещит набатом колокольный звон. Делает шаг навстречу: к ней, от мальчишки, к ней, оставив того за спиной, к ней ‒ всегда только к ней ‒ стоило поманить однажды изящным пальчиком, и попадание равно ‒ пропадание.
‒ Давай поговорим наедине, ‒ невесомо касается костяшками её оголённого плеча, как давно он не видел и уже не увидит мурашек на чужой коже от своих прикосновений.
Давай просто поговорим. Она не лишнее время ‒ что им те минуты в часах, что песок сквозь пальцы ‒ даёт, а растягивает неизбежную пытку, только вот ещё вопрос ‒ чью?
Помогал ли Джаспер в полной мере?
Нет.Просто не стал их останавливать?
Да.Минус двое ‒ не ставшие горстью пепла, минус двое ‒ среди череды, но минус же.
‒ Я не помогал им, и уж тем более, не собирался никому другому.
Брошенный взгляд через плечо, что спас-жилет, лови; чужой страх теряется на фоне, блекнет, как недостойный: ни внимания, ни беспокойства.
Новорожденными движут инстинкты, и постепенно к той же жажде, даже не своей, привыкаешь, отодвигая ту в дальний угол, за периферию разума, но когда эта жажда, как сейчас, совершенно некстати ‒ сбивает с толку. Бедолага. Джаспер неодобрительно качает головой, снова. Неужели этот глупец не понимает, что он не то что на волоске от смерти, он у ж е перешёл черту, за которую им дано ступить лишь дважды. Не до насыщения банальных потребностей теперь, беги, идиот. Кроме того, ещё и Джаспера подводит к бездне, состоящей из неизвестности и ошибок: ступай / падай / свободное падение схоже с полётом и приносит двухсекундный экстаз.
За все эти годы Джаспер уяснил одно ‒ южанами правит жадность, всеми ими, но утоление голода не глушит её и не умоляет. Наверное, это отголоски алчности до Эльдорадо. Наверное, это в крови. Выбирая между успокоением тупого голода и бурным потоком чувств Марии, Джаспер выберет второе, но спасёт ли его временная отсрочка или только сделает хуже? Тише, тише, не горячись, mi corazon.
Mi сorazon, это не стоит твоих тревог.
Mi сorazon, я всегда буду рядом, свернувшись верным псом, даже если взгляды наши разойдутся, как в море корабли.
Mi сorazon, всем королевам нужен покой.Питер однажды назвал её Санта Муэртэ (у смерти лицо не черной краской, кровью), если бы у смерти Уитлока было такое лицо, он бы принял её, склонив колено. Тот самый Питер, ради чьего существования он готов сейчас перестать быть собой.
И в этом была толика правды. Маленькая, обманчиво хрупкая, как лиловый цветок аконита, несущего смерть каждым своим лепестком, как стремительная чёрная мамба, чей язык двоится: одним ‒ искусительную (лестную) ложь, другим дарует искупительную (больную) правду. На какой из сторон майор Уитлок? Застрял где-то между. Застрял, утонув в омуте глаз? Тоже очаровался, получается, тоже в ловушку угодил, да посильнее некоторых, затягивая силки сам на себе ‒ всё барахтается, не сдаёт-ся.
Перед Марией трепещут целые армии, умирая от ужаса, буквально, но Джаспер ‒ просто такой же глупец ‒ боится не её, а за них / двоих. Но и в его сariсo, где-то там, тоже вшит страх, и Джасперу хочется, как полевому хирургу, вскрыть, и понять: за что? Из-за него, ль?
– Чего ты на самом деле боишься? Поверь, их побег ничего не изменит.
Поздно.
Уже изменил.
Вот же.
