В экшене не силен, больше по психологизму. Посты всех размеров (порой едва до 1к дотягивает, а порой первопосты и больше 15к получаются). Люблю гп, плио. Играл в антураже Скандинавии и викингов, Османской империи, хотел бы однажды и Азию в постах исследовать. Главное - словить вайб с соигроком, а там - уже впадать в совместное безумие, так считаю.

Шира – Морская Звезда.

И какие только ассоциации с этим выбранным именем? Откуда оно придумано – я ли был тем первым, кто дал ей его? Или же ее мать на смертном родильном ложе прошептала это имя? Был ли это мой отец? Кто-то со двора? Дал ей это имя – Звезда. Морская. Одна на всех. И никогда – моя.

Назови это имя без знания женщины, молодой девушки, которая его носит – и ты видишь лодку. Одинокую лодку на фоне бесконечного пустого морского пейзажа. Ночного – это важно.
Волны качают лодку – ты чувствуешь, как колебания воды тревогой наполняют твое нутро. Ты можешь погибнуть. В любой момент, в любую секунду что-то в атмосфере может перемениться – и тогда волны начнут увеличиваться в размерах, силе. Природной дикой ярости. Могут любые хищные морские твари, оттолкнувшись плавниками в глубинах – извергнуться в небо, в полете стрелой устремиться – в тебя. И тогда тоже самое – тьма, да только с явным привкусом крови. С острием акульих зуб в теле.
Шторм – это не угроза. Убивающая миллионы людских жизней морская стихия тем и прекрасна, и не обуздана – и я страшусь ее. Страшусь этого образа одинокого, потерянного – им сам и являюсь. Уже столько лет, сколько себя помню, я один в этой лодке — из нее не выбраться. Старое дерево, множество царапин, доски будто бы уже изогнулись под кости моего таза.
И руки – слабые. В этой лодке всего одно весло, его можно было бы и отбросить. И отбросить обратно в воду – в этот темный и неизведанный оплот тьмы, хаотичное бесконечное. Отбросить, отказаться от весла – это будто бы до конца сдаться. Это будто бы еще – кое-что крайне важное потерять, утратить.

Это будто бы перестать смотреть на единственную сияющую звезду на всем небосклоне. Смотреть на нее, любоваться ее бескрайне восхитительным светом – на нее не одним лицом оборачиваться, телом – душой всей своей, всем сущим и тленным – что только есть и может быть в человеке. Не иметь сил в тщедушном теле, но держать крепко-крепко это весло в своих руках, до изнеможения, до судорог. Сжимать весло. И смотреть, жить в сторону этого единственного прекрасного, что только есть. Что дает надежду такую призрачную, такую далекую – прекрасную. Потому что это единственное, что у тебя есть. Единственное, за что можно держаться.
Иначе пустота. Иначе не просто пустота – это кажущаяся пустой тьма, сквозь сизый морок которой прорываются эти душу сковывающие голоса. Шорохи. Звуки. Что-то неживое. Что-то, что страшнее смерти – от чего я сжимаюсь в единую напряженную точку, прячусь в углах, прячу лицо в коленях, уши ладони зажимаю со всех собственных сил. Это сорванный голос от ночных кошмаров, это неуверенность поднять взгляд – и будто бы вся жизнь сквозь сопротивление, попытки устоять под этим невыносимым потоком – воды течением.

Она – Шира. Единственный свет в моей жизни, единственное что удерживает от этого морока опасного, что щупальцами уже давно обхватил мое тело, сжал до боли – остался все один дюйм чуть более туго стянувшихся щупальцев – и тогда жизнь покинет тело. Жизнь, но не дух, не душа. Не что-то все еще живое и светлое – оно недоступно не для кого — пока Шира не распорядится иначе. Пока она рядом, пока глазами своими драгоценными раз в десяток минут может меня одарить своим вниманием – я жив. И еще едва-едва могу продолжать дышать. Переводить в пустое воздух.

Она – Шира. Единственная причина, почему я по-настоящему не умер, когда смерть во всей своей сути была мною пережита. Когда лопалось от напряжения мое тело, когда хрустели кости – одна за другой, с хрящами, связками сорванными. Когда вытекали глаза из глазниц. Когда кровь и раздавленное в мясо тело – сочились кругом. Эта боль переживаемой смерти, гибели тела – это лишь малая часть травмы мною пережитого.

Мне было шесть или семь лет. Уже как два года мертвая мама, одиночество и потерянность жизни при дворе Красного Замка. Бескрайняя пустота – ослепительная.
Помню, как отец раз склонился надо мной. Его жирные пальцы схватили меня за окрашенную родимым пятном щеку и стали трясти – так, что казалось плоть сама собой отсоединится от костей челюсти. Иначе ведь как – по непроизнесенному велению государя солнце восходит второй раз за день. А тут просто – я. От этого солнца извечно скрывающийся в тенях из-за слабости здоровья и особенностей строения кожи, тела, прячущийся от всеобщего внимания – нет никогда пустых взглядов, только смешанные с чем-то гадливым, липким.
— Мальчонка Мисси – никакой совсем, — сначала были слова подобного толка. Они не были обидными, нисколько – я был никаким. Лишенный тепла матери, ее подруг – всех погибших в деторождении. По воле отца призванный жить под его оком – не уж то действительно помнил и даже как-то чтил память своей якобы любимой любовницы?.. Да… смешно – было бы. Было бы, не будь мне столь невыносимо – Королевская Гавань, Красный Замок как материнская усыпальница. Где я – уже слившийся с Деревьями дух, пустой и бесплотный.
— Белый червь, — прозвал меня однажды с отвращением Эйгор, да то так и повелось с тех пор – всюду мне слышалось это мое имя. Мне снилось как слуги качают головы и сплетничают о каких-то божественных причинах моего белоснежного недуга. Как Эйгор с подпевалами – многоступенчатая система, ведь сам – главный подпевала нашего единокровного рыцаря-брата, — шипит в ненависти о жажде моей – смерти. И в том ничего не было удивительного, в Эйгора ярости и жажде насилия в мою сторону – будь все иначе, я бы, наверное, и удивился.
На все издевательства, на все проживаемые мной тяготы – такие пустые, молодого юноши, дракона на половину – ту, которую в себе я не чувствовал, — позавидовали бы и сами черви – я просто сворачивался, прятался в себя еще будто бы сильнее и глубже – то становилось таким простым и вынужденным словно дыхание. В тайне ото всех прочих я сжимал до судорог оставшиеся материнские платья – вдыхал уже давно покинувший ткань ее запах. Утыкался лицом – ощутить нежность ткани кожей лица. Так, как мог – дотянуться до той, которой образ все никак не мог уловить во снах. Мама лишь протягивала ко мне свою руку, лишь развивались облаком ее смольные кудри. И я чувствовал – в этом зацикленном движении, картинке, я всем своим истоком чувствовал – она любила меня. Она любила и вместе с тем умерла ни по болезни, ни по слабости здоровья, ни по стечению трагичных обстоятельств. Просто – ее не стало. Просто – ушла. Меня оставила.

Как же я скучал, как же я нуждался в ней. Как же сильно.
Столь сильно, сколь интенсивны были во мне мечты и мысли и о своей собственной смерти. Стоял у края балкона, пока тело колебалось туда-сюда на ветру в нерешительности. Закрывал глаза и просто отдавался власти Эйгора – когда его толи руки, толи кулаки, толи палки – избивали меня, спускали кровь. И я потом месяцами восстанавливался, едва-едва мог встать с кровати – и пил маковое молоко с той же нуждой, с которой младенцы вкушают молоко материнское.

И все же, я бы предпочел сотню, тысячи подобных избиений, грязных шуток, унижений. Я бы предпочел бы даже пролежать целый год в кровати – только бы способен был остановить, предотвратить то самое – что страшнее физической боли, унижений меня как человека, существо дышащее.

Это случилось, когда мне было шесть или семь лет. Уже как три года мертвая мама, одиночество и потерянность жизни при дворе Красного Замка. Бескрайняя пустота – ослепительная.
И только он – подаренный мамой мне перед самой ее смертью – бельчонок. Прекрасный, восхитительный бельчонок, чья шубка и эта волшебная кисточка хвостика была подобна самому настоящему пламени огненному. Да только нежная такая на ощупь, приятная – гладил ладонью своей зверька, и все теплом наполнялось. Моим, настоящим, собственным теплом – отогревались мои руки тогда. И с сияющими глазами я бежал в сторону покоев Ширы. Маленькая девочка, всего три года – она была моей сестрой, моей настоящей и единственной сестрой – я был в ее возрасте, когда наши матери протянули нас друг к другу. Я сидел на кровати – Ширу положили на меня. И я смотрел на нее. В ее глаза – и потопал в них. А мамы наши меж тем – наши ладони соединяли. И кажется моя мама что-то шептала. А я лишь смотрел, смотрел и чувствовал – мне ей дарить тепло свое. Мне за ней приглядывать – за этим молочным прекрасным свертком агукающим. За обладательницей этих невероятных глаз – изумруд, сапфир. И вся она – жемчужина.
После смерти моей матери многое изменилось – я потерялся в боли, Эйгор уже сам стал с няньками посещать Красный Замок – я истончался. Но я все еще хранил тепло – оно в бельчонке было. Оно меня наполняло, нежность и веру в добро хранило – и с этим переполненным, корзиной с цветами самыми разными, я бежал к Шире. Я помню это ощущение едва-едва – ощущение, что это я дарю ей что-то. Я – ей. И все благодаря бельчонку.
Благодаря бельчонку я стал расширять границы собственного – тело мое мелкое, тщедушное, слабое, больше не выступало в роли тюрьмы для меня – нет. Нет, ведь что-то невероятное произошло – я стал видеть особенные сны. И я стал одним целым с ним – бельчонком.
Уже много позже я узнал, что-то была связь варга и его самого первого животного. Что связь волшебная мистическая завязалась меж мной и подарком мамы – я сам собою сумел научиться вселяться в тело белочки. Я переставал быть просто червем Бринденом – я свободно прыгал с ветки на ветку королевского сада, исследовал Красный Замок – во мне пробудилось живое, любопытство. Благодаря тому мог удивить чем Ширу, когда за ручку ее водил по нашему необъятному дому – дому наполовину, дому – резиденции короля, где мы – его приближенные, поданные.

Бельчонок вдохнул в меня жизнь, а спустя пару лет жизнь из уже нас обоих выдавила подошва Эйгора сапога. Я лежал тогда, поваленный его подпевалами и кричал – кричал в сорванный голос, в покрасневшие белки глаз. Два алых сгустка.

Умерло не тело. Умерло во мне живое – что оставалось. Умерло то теплое, чем я Ширы глаза мог наполнить искорками, вынуждал улыбаться. Умело что-то. Умерло все.

Шире тогда мало лет было – еще малышка. Еще милая малышка, бросить которую я не мог, но и быть вместе, рядом по-настоящему – будто бы нет. Будто бы повторял я судьбу Рыцаря Дракона, чей дар висел в моей комнате – а я, словно здешние верующие, смотрел на меч словно на звезду – пятиконечную. Чувствовал себя недостойным. Истинный сын своего отца – Эйгона Недостойного.

Рыцарь Дракон в устах близких мне окружающих всегда был фигурой трагичной – подле сестры, возлюбленной своей. Подле королевы Нейрис, что была отдана другому.
На самом деле то сравнение во многом не корректно – Нейрис и отца моего связывал долг и узы брака, долг перед людьми, страной, законом. Ширу же к Эйгору всегда тянуло – а тот без оглядки мог позволить себе хватать ее за тело, прижимать к себе в объятиях. Чем старше мы становились, тем невыносимее это для меня все становилось. Отброшенный самой жизнью в фигуру извечно закованного в латы и шлем – я уже не мог быть с Широй рядом, по-настоящему, как-то когда-то было нам предначертано. Нет – Эйгор. Эйгор, Эйгор, Эйгор.

Ярость во мне прорастала и крепла да не отображалась нигде, все тот же Белый Червь. Разве что иначе скажешь, по словам окружающих, если глянуть на меня уже в подростковые и юношеские годы – когда сны о том, как все шепчутся о невозможности дальше оставлять у меня Сестру, не заполонили мой разум до краев. До дрожащих рук я боялся, отчаянно боялся, что решением короны Сестру передадут во владение кому угодно – лишат меня единственного звена, что по-настоящему связывало меня с тем далеким прошлым.

Редкая и драгоценная валирийская сталь – я обязан был тянуться к попытке невозможного соответствия клинку. Словно вторая и последняя звезда в моей жизни – Темная Сестра.

Две сестры. Темная. Светлая.

С темной – все дни. До кровавых мозолей, до горящего болью тела – просто из раза в раз оттачивать мастерство, оттачивать, оттачивать, оттачивать – пока тело не выжимает из себя всю воду, оборачиваясь сухим волокнистым канатом. Владение мечом и уже физическая заостренная крепость не прибавили мне в себе уверенности, жажды к жизни, ярких красок, нет. Я оставался все тем же бесплотным Бринденом. Бесплотным Бринденом, чье единственное осязаемое тело – его клинок, его столп.
Уже не подкрадывался физически вплотную Эйгор – уже во мне был дух не ответить, но оборониться. Уже не мечтал я о смерти – роль рыцаря-дракона из раза в раз на себя примерял. Примерял и сам с себя горько усмехался – как бы лучше я не становился в навыках… нет. Я был не готов. Я не был готов, даже ради Ширы, стоять на виду у всех. Нести гордо титул защитника короны – для того ни ресурсов, ни в себя веры. Ничего.
Ничего во мне, кроме темной сестры не было.

Разве что другая сестра – моя светлая. Моя звездная и морская – Шира Морская Звезда.