Играю неторопливо и со вкусом. Испытываю непреодолимую тягу к крепкой мужской дружбе, открыться к которой, впрочем, не способен просто так.
Пишу примерно 2,5–4,5к, один пост в неделю стабильно отдаю. Но могу и чаще.
По ситуации способен упасть в спидпост, но реже (чаще в квестах и общих сюжетах).
В последнее время обитаю в личных эпизодах. Люблю медленные психологические сюжеты, политические интриги, стекло, моральные конфликты и атмосферу постоянного давления системы. Комфортнее всего чувствую себя в длинных эпизодах с постепенным развитием отношений и персонажей. Открыт к обсуждению альтернатив, AU и сюжетов вне рамок канона.
Инициативен по настроению, но без предупреждения не пропадаю.
В целом, стандартный набор пожеланий.
И дополнительно: всегда в поисках соигрока мечты, с которым споёмся на ментальном уровне. Но, вроде как, не хикикомори и не прочь общаться с другими игроками и расширять свой круг общения. Все говорят, что это как будто бы полезно.

Вечер заканчивался слишком быстро. Похоже, растянуть удовольствие от музыки уже не удалось бы. Музыкальный автомат всё ещё навевал ностальгию своим струящимся джазом. Ауро случайно вспомнил, как под классические аккорды пианиста его уволокли несколько крупных мужчин. И как тогда, когда корабль уснул, он каким-то невероятным, почти обременительным усилием вдруг оказался один среди трупов. На память об этом приключении у него остался значок со звездой. Но единственной настоящей наградой было лишь сознание исполненного долга — того, что Океания не останется одинокой сиротой.
Всё это постепенно скатывалось в глухое наслаждение поэзией вечера. В какой-то момент молодой человек перестал замечать даже собственного спутника, не говоря уже о его волнении. И всё же в голову лениво закрадывались мысли о том, что два подобных джентльмена едва ли добьются чего-то хорошего, разыгрывая из себя необычных иностранцев. Их физиономии запомнят. А значит, рано или поздно появятся и неприятности — в виде непредвиденного интереса со стороны людей, что неодобрительно поглядывали из угла бара.

Странно, что даже в Евразии нашлись те, кому могло не понравиться счастливое лицо красивого Пярта.

Поэтому, выложив на стол ещё пару монет «за повреждение имущества» — денег у него, видимо, было ровно столько же, сколько и хорошего настроения, — Пярт осторожно подхватил Идена под руку, пытаясь вывести его из заведения, не зацепив при этом ни единого стола.

Кажется, должность помощника внушает каждому понимающему человеку предрассудок дисциплины. Так думал он, пока улица не потянулась длинной вереницей, а пешая прогулка по свежему воздуху не начала настойчиво просить оставить все дела и сложные размышления где-то позади.

Джордж, впрочем, выглядел слегка перевозбуждённым. Сел отдыхать на лавку. Пришлось замедлить шаг и вовсе остановиться, чтобы терпеливо переждать это солнечное затмение. Странно, но спутник даже улыбнулся, вызвав ответную улыбку у Пярта. Возможно, Джордж немного пообвыкся в столь непривычной для него компании, и его настроение, словно ртутный столбик термометра, начало подниматься к верхней отметке. Впрочем, впечатление оказалось ошибочным. Столбец термометра, медленно поднимающийся к верхушке стеклянной трубки, вдруг резко обвалился вниз в самый последний момент.

— Аурелиан, кажется, так?

Кивок. Внимательное молчание. И такая выразительная близость. Джордж шептал, старательно расплескав всё своё коварство. А как будто бы не слишком внимательный Пярт лишь прикрыл свои небесно-голубые глаза, вслушиваясь в его возбуждённые реплики. Уже не так улыбчиво, как прежде, но всё ещё спокойно. И всё, о чём он думал сейчас, так это о том, какой же у Идена отвратительный запах.
Он словно протух, слишком долго просидев в своём маленьком пространстве, ограниченном размерами телекрана и созданной им же иллюзией благополучия души, разума и тела. Теперь этот человек, которого он почти что волочил к мотелю,  и сам напоминал телевизионную коробку, из  тех, что импульсивно издавали лишь бездушные сигналы, шумы и помехи.
Очередная пьяная лавка. Передышка. Подъём. На дворе стояла светлая ночь, размытая фонарным светом. Продвижение по улицам давалось непросто, но с небольшими остановками и ответственными рывками, держать курс вперёд получалось. Тонкий секретарь, на котором почти висело хмельная и грузная туша каким-то чудом умудрялся удерживать выбраный маршрут.
Раскалённый восточный ветер шумел в высохших деревьях, даруя обманчивую надежду на дождь. Джордж явно был не в себе. Из него так и сыпались обвинения, ругань и брань — всё то, что, очевидно, душило его всё это время. Словно гноящуюся рану наконец вскрыли лезвием ножа, подарив краткое облегчение, правда забыли успокоить и ослабить раскалённый и натянутый нерв Джорджа.  Тот, оказывается, настолько осмелел, что позволил себе лёгкую пощёчину. И Пярт просто не успел её заметить, так и пропостул удар, чуть ли н впервые в жизни опешив от такой нечеловеческой, а если точнее сказать - абсолютно человеческой - наглости. Удар пришёлся не слишком сильный, но воспалённое  пятно почти что мгновенно запылало на щеке. Были, кажется, ещё какие-то слова, которые Аурелиан почти не воспринял.
Действительно,  вот теперь они были совершенно трезвы. Даже алкоголь, оставшийся в крови Джорджа, уже давно должен был выветриться, оставив лишь тепловатое ощущение бытия.

Однако.

Зрачки Пярта сузились, из приоткрытого рта вырвался ошеломленный взох, и тут же, в новом секундном осознании  по красивому лицу вдруг будто  пробежала мрачная тень. Дальше всё произошло мгновенно. Перехват за руку и жесткий хват за шею. Асфиксия. Болезненная, удушающая. Пальцы сдавили глотку так сильно, как только могли, впиваясь в крупную дряблую шею партийца. Ногти второй руки вдавились в запястье.
Его спокойствие еще не было таким угрожающим за всё их совместное путешествие, как сейчас.
Пярт словно застыл статуей, казалось, даже дыхание остановилось. А светлые глаза налились кровавым градиентом.

— Никогда. Ко мне. Не прикасайтесь, — отчеканил он каждое слово, почти выплёвывая их в лицо человеку, к которому в эту минуту не испытывал ничего, кроме отвращения. Не к самому человеку — к его надломленности, к отвратительному состоянию и ко всей той грязи, что он впитал за эти годы.
Как же не повезло Идену в этот момент.
Возможно, на следующее утро он снова проснулся бы собой прежним — тем самым прекрасным учёным, доктором философских наук.

Однако…

Ему не повезло оказаться этим вечером рядом со своим творением.
— Идём, — резко проснувшимся приказным тоном, которого доселе его спутник явно не замечал, бросил он коротко и звучно, требовательно приоткрывая парадную дверь отеля, где навстречу гостям уже выползала сонная администратор, готовая поприветствовать поздних посетителей.