slow as fuck но муж меня все равно любит

блейд едва сдерживает тихий, лающий смешок, когда слышит чужие слова. ему? помочь в лечении? ох, да во имя ланя, которого они здесь так безумно почитают, разве что не облизывая чужие копыта — даже у серебянного волка местами была более подходящая реакция. а от этого предложения тянуло насмешкой, тянуло издевательством — даже если цзинь юань вовсе не имел его ввиду.

потому что цзинь юань если насмехается, то не так. не над теми, кого зачем-то приглашает к себе. и блейд, конечно, наполовину ожидает, что сейчас собственно скованный металл приставят к его глотке, что ему отрубят голову или нечто в этом духе — в конце-концов, это уже часто случалось, достаточно, чтобы блейд потерял счет…

но цзинь юань не нападает, цзинь юань не подает вообще никакой реакции, кроме странного… беспокойства. о мими, наверное. было бы обидно иметь питомца столько лет — и потерять его, потому что пригласил к себе чудовище.

потому пока цзинь юань говорит про вино, говорит про все на белом свете — блейд попросту тихонько фыркает себе по нос, выпрямляя ногу. хруст костей и рвущейся плоти с тканью откровенно мерзкий, чавкающий и хлюпающий, но блейд даже бровью не ведет. он стаскивает бинт с предплечья, где утренняя рана уже зажила и лишь демонстрирует с порванного рукава розоватую, свежую кожу — и с методичностью мастера, что работает над каким-нибудь сапогом или колесом, обматывает собственную ногу. та уже чертовски горячая; некоторые связки и мышцы приходилось рвать по новой, дабы они заросли правильно, дабы он смог снова ходить — но для блейда это было сравнимо с тем, как швея рвет ткань на лоскуты. настолько же привычно, настолько же знакомо — не дает даже ухом повести.

— никогда бы не думал, что ты окажешься таким приверженцем манер, — замечает он задумчиво, поднимаясь с пола, придерживая стенку, — особенно как для мужчины, что не научил своего льва не пытаться пить подозрительную жидкость с пола.

он глядит  на бутылку абсолютно безразлично. он давным-давно не пьянеет; основное подозрение кафки состояло в том, что все те временные интоксикации и  повреждения центральной нервной системы, что у обычных людей вызывали опьянения, блейду были что гусям вода.

блейд не особенно торопился узнавать у кафки, что такое гусь. наверное, какие-то питомцы на их планете, где никто не испытывает страха. имело бы смысл, на самом деле.

лужа крови же потихоньку тлеет, и с неё подымается темный дымок. он безобиден, потому блейд лишь смотрит на него краем глаза; не проходит и минуты, как его кровь испаряется, не оставляя даже следа — видимо от того, что пол под ним был каменный. не было куда пропитаться, не было куда течь, и лишенная силы, его кровь просто обратилась в труху.

как должен был и он — десятки, сотни лет назад. но изобилие не позволит. никогда не позволит.

— зачем ты позвал меня, цзинь юань? — решает спросить в лоб, и не требуется даже нескольких минут для того, чтобы он мог полноценно вставать на до того безнадежно сломанную ногу, — ты ведь знаешь, что инсин давным-давно мертв. так к чему этот фарс?

к чему вино, к чему это приглашение, если инсина больше нет? если воспоминания того человека для блейда — темное эхо, размытая картинка размытой картинки; он не помнил изображений, но осязал чувство — лопочущего рядом ученика цзинлю, что глядел на него круглыми глазами, восхищенно спрашивал, что делал тот или иной состав и сплав. как тот довольно смеялся, когда инсину под конец вечера не требовалось и мгновения для того, чтобы подхватить того на руки, перекинуть через плечо — и с ворчанием, даром мягкая улыбка на губах, утащить его к цзинлю…

ведь некоторые молоты, которыми инсин работал, и того были цзинь юаня тяжелее.

а-юань и правда был до очаровательного крохотным, хах.

он прикрывает глаза, и тихо выдыхает.

— я вижу, как ты смотришь на меня. но я — не он, а-юань.