Святость и её проявления - у людей всегда на этот счёт были свои мнения и ожидания.
  В основном, конечно же, со святостью связывали такие грандиозные и великие поступки, которыми постоянно разбрасывался Моракс - Венти ли не знать, что он - да-да, вот тот назойливый сосед, который считался лучшим правителем, - и есть та самая истина для людей. Идеал, которого ни ожидают от всех Архонтов, наверное.
   Но лично он сам дать людям такого не мог. Это шло абсолютно вразрез с тем, во что он лично верил и к чему стремился.
  Они должны познать свободу, как ни был бы горек её вкус. Такова его божественная воля.
  Как не желал бы вступиться за них, закрыть своей грудью от всех невзгод - им придётся справляться самим. Этот город, что дороже ему всего на свете - должен выстоять сам. И, пока, видимо и правда справлялся без его помощи. Разве же это не прекрасно?
  В этом - была его святость. В умении отпустить. Самом сложном из чувств, что за все эти года успели обучить его люди. Это тяжелое умение, горчит на языке, острыми иголками осыпаясь на сердце при попытке заглотить его разом, не деля.
       Священные боги тоже испытывают скорбь, но задумывались ли об этом люди, что воздвигали в их честь храмы и статуи?
  Венти был уверен, что нет.
- Вот, видите? Даже вы так считаете! А я-то уж и подавно. - он засмеялся, так же звонко и искреннее, как ручьи Спрингвейла, только освобождаясь от оков зимнего льда. Ему нравилась образовавшаяся внезапная лёгкость.
   Конечно, всё ещё стоило следить за своими собственными словами, но основной груз, будто бы, упал, оставаясь какой-то мелочью, деталькой, с которой можно справиться не особенно усердствуя.
- Сбегать - это талант, мой дорогой друг. - в его голосе мелькает тонкая нота разочарования. Ведь все поголовно пытались его обвинить в том, что он - просто сбегает от ответственности, не понимая, что он эту самую ответственность за народ и территории - всё ещё несёт на себе. На этом хрупком на вид и маленьком теле. Тащит, защищая как может, но не вмешиваясь, продолжая быть их божеством, продолжая быть их оплотом. Но. Сбежав для всех. - Однако же, к тому моменту, как я решил уйти -уже не осталось никого, кто мог бы и хотел меня остановить. Увы, жизнь - скоротечна, и ветра унесли вдаль те песни, что мы когда-то пели все вместе. - Венти улыбается вновь, глядя собеседнику в глаза. Если богам бывает больно - больно ли ему? Насколько он человечен?
    Едва ли один только этот разговор способен пролить свет на эту тайну. Но он может на шаг приблизить к разгадке, верно?
- Но не будем о грустном! - в своей театральной манере Венти резко меняется в лице и картинно разворачивается, начиная уверенно шагать в сторону от Ордо Фавониус. - Два года? Хм, это не плохой срок, чтобы узнать тут всё, хотя бы поверхностно. Но многое уже позабыто и теми, кто живёт в старинных домах. Неизменны, обычно, лишь несколько вещей - кузни, кухни и церковь! Вы, кстати, когда-нибудь обедали в "Хорошем охотнике"? Прекрасное заведение! Поставки из самого Спрингвейла и его доброй братии охотников, вот уже.... Хм, да собственно с момента основания Хорошего охотника. - он указывает куда-то вперед, где точно знает, что горит костёр под очагом и откуда даже здесь доносятся ароматы хорошо пропечённого мяса. - Мельницы, кстати, не просто дань любви к ветру, но были рабочими и постоянно приносят владельцам доход, а жителям - возможность получать свежий хлеб. Мондштадт живёт ветрами, и это, по-моему, прекрасно.
    Ему правда вольготно, когда туфли ступают по старинной брусчатке, ему дышится легче, когда он ощущает лёгкий аромат одуванчиков, что распускаются вокруг крепостных стен. Это его город, его место и его - родина, хотя у ветров таковой быть не может.
- Оплата? О, - он смущается, но только, кажется, для вида. Кто он такой, чтобы отказывать людям в желании отплатить ему за хорошую историю? - ну, если вы так пожелаете, то, конечно же. А вино - это слабость, признаю. Но нигде во всём Тейвате вам не найти такого вкусного вина как с винокурни Рассвет. Уж поверьте!
    Их традиции и умения он воспевать готов не только потому, что его могли угостить за бесплатно за хорошую песню, но и потому, что это правда было вкусное вино. И чудесные люди, которые этой винодельней владели.

Она была жива. Пока это было единственное, что имело значение. Альберт убрал руку от шеи Джилл и поднял взгляд. Окна особняка были высоко, очень высоко. Как он упал, фактически, ничего себе не повредив, он еще мог понять. Альберт повел плечами, вывихнутый сустав встал на место и ноющая боль прекратилась. Он мог бы упасть и на голую землю, и вряд ли сильно пострадал — развивающийся вирус влиял на все процессы тела, включая регенерацию. А вот Джилл, видимо, спасла вода. Озеро под окнами особняка было неглубоким, но смягчило падение, хотя падение с такой высоты с ударом о поверхность воды все равно был серьезным испытанием.
Но исследованием здоровья потерпевшей Альберт займется позже, уже в лаборатории. Он смахнул воду с волос и обтер лицо. Очков больше не было, но не беда — у него есть запасные, глаза стали слишком примечательными, чтобы ходить без них. Сейчас главное — добраться до входа в лабораторию, Крис наверняка все еще в особняке и не мог оттуда видеть, как Альберт подхватил бесчувственную Джилл в толще воды после падения и повлек за собой к берегу. Он поднял ее на руки и понес к замаскированному входу, его подопечная ему еще пригодится.
В лаборатории был жилой комплекс, хоть небольшой, но отлично оборудованный — там было все, что необходимо для жизни. Фактически, это был оснащенный бункер с запасом на несколько месяцев. А может и лет, как дело пойдет — так что торопиться было некуда и незачем. Альберт отнес все еще бесчувственную Джилл в одну из палат, прочных палат с металлической дверью и окошком в двери. Фактически, одну из палат для подопытных. Впрочем, она ею теперь и была. Там уложил на кровать и запустил полное сканирование организма, а сам пошел в горячий душ. Плечо уже перестало ночь, но зачем отказывать себе в удовольствии смыть озерную воду и переодеться в сухое. Сканирование показало травмы, вполне совместимые с жизнью. Полезные витамины, покой — и будет как новенькая. Точнее, старенькая — офицер Джилл Валентайн, плод его работы и заботы. Альберт очень любил своих S.T.A.R.S., это было его личное подразделение — такое, каким его создал он. Не все из них осилили быть лучшими, но естественный отбор — дело нормальное. Даже если он немного искусственный — особняк оказался хорошей проверкой на прочность. Плохо, что остались свидетели, но хорошо, что можно продолжить работу. А свидетелями он займется позже.
Альберт сделал Джилл поддерживающий укол, снял с головы кепку, распустил волосы и аккуратно промокнул волосы полотенцем. Простудится здесь было сложно, но зачем рисковать? Потом так же неторопливо снял с девушки амуницию, обувь и одежду, вытерев тем же полотенцем. Подумал немного, но белье решил оставить — чтобы при пробуждении не возникло идиотских вопросов. В конце концов, он собирался начать дело с разговора, вдруг получится заручиться ее согласием. Вряд ли, конечно, но попробовать стоит. Заботливо укрыв Джилл одеялом, Альберт, тем не менее, крепко пристегнул ее ремнями к койке — выбраться она точно захочет сразу. А ей положен отдых первое время и не травмироваться еще больше. А он пока займется прикидками, что именно тут можно придумать. Была одна вещь, которую он давно хотел на ком-нибудь попробовать...т

Что-то не так. Это чувство тянется от проклятой земли и залезает под одежду и под кожу царапающим раздражением и злостью — в первую очередь, на себя. Вынужденные прятаться во Вратах Балдура и других городах Побережья мечей, ее братья и сестры лгали, изворачивались, манипулировали — делали все, чтобы выжить и открыть глаза новым Ее последователям на Ее правду. В этой лжи и недомолвках есть свое искусство, сладость разделенной тайны, торжество ускользнувших от ищущих, но неповоротливых жерновов правосудия. Но также и поднимающаяся к горлу досада — им приходится прятаться в тенях и терпеть преследования, тогда как слуги Лунной ведьмы носят свои символы при свете дня и возводят храмы, не боясь и не скрываясь. Здесь, в Рейтвине, все иначе: Шэдоухарт впервые видит Ее волю такой, какой она была бы, не мешай им селуниты и иные служители других богов. Эта воля велика и сильна, она захватывает дух: эта воля смяла этот город легко, точно ветхий пергамент, стольких покарала и стольким показала их место.

Разве не должна она возрадоваться и ужаснуться Ее величию и Ее гневу? Разве не должна она в Ее бастионе ощутить себя спокойно, как в колыбели у любящей матери?

Шэдоухарт убирает плечом волосы с лица. Если она так себя не ощущает, это только ее вина: доказательство ее слабости и недостаточной преданности. Ей нужно работать над собой, а в идеале — пройти все испытания. Доказать всем.

Там, на поверхности лежат тела шаритов, сраженные во время войны с Кетериком Тормом. Здесь — насаженные на колья скелеты, Ее последователи, убитые в самом Ее храме. Шэдоухарт рада, что они нашли отмщение. Что, если демона из глубин Аверно тоже ждет отмщение? Что, если сама Шэдоухарт — и есть орудие гнева Ее?

— Боишься крыс, Астарион? — ухмыляется Шэдоухарт. Она видит, что здесь он ведет себя по-другому, и ее злит это. Так должно быть: этот храм, его просторные залы и тихие, проложенные мягкими коврами коридоры, должны вызывать трепет и страх. У всех, кроме нее.  Но почему тогда так тянет разочарованием внутри.

— В другой ситуации я бы согласился с тобой, Астарион, — говорит Тав. — Но мы не можем тратить время каждый раз, спускаясь сюда. Из Лунных башен пришлют еще людей, а нам нужно успеть забрать эту реликвию и вернуться. Если мы потерпим, то меньше времени здесь проведем. Поверь, я жажду здесь быть не больше твоего.

Тав бросает взгляд на Шэдоухарт, который она затрудняется истолковать. Она раздраженно ведет плечом: ей плевать, что этот бывший Кулак думает о ее богине. Будь они во Вратах Балдура, а не на корабле иллитидов, они были бы врагами. И станут ими, как только смогут вылечиться от иллитидских личинок.

От пола тянет холодом. Эти залы, много лет не согретые ни живым пламенем, ни дыханием, забыли, что такое тепло. Шэдоухарт это вполне устраивает. Ей даже кажется, что они напоминают ей о чем-то родном и привычном: возможно, о храме Шар во Вратах, который она не может вспомнить.

— Тебе-то проще всех, Астарион, — хмыкает Шэдоухарт. — Ты не нуждаешься в тепле или солнце. А еще рядом этот твой ортон. Не понимаю, чем ты недоволен.

[indent] Тяжелая поступь не из-за усталости, не от этого прогревающего изнутри ощущения всех собранныйх пламеней.
  Осколками под ботинками скрипят собственные воспоминания, как мальчишкой зелёным бежал вверх по этим ступеням, чтобы задать свой очередной вопрос, чтобы снова попробовать донести до этого человека важность Титанов. Ну или, хотя бы важность собственной непоколебимой веры в них.
   И где это теперь?
Если он обернётся прямо сейчас - вспомнит ли он как именно выглядело то лицо? Этого мальчишки, сбежавшего от пожаров Айдес Элизии?
Пальцы сжимаются на рукояти меча. Картонус выполнил свою работу прекрасно. Как и всегда.
   Он прикрывает глаза и идёт по памяти. Игнорируя выбоины и не оступаясь даже там, где обычно мог бы. Его ведёт вперёд упрямая вера - так будет лучше. Так будет правильнее.
Это и есть спасение.
   Он - на самом деле оказался Избавителем.
Вот же умора, как не погляди - смешно. И он, в своих изодранных одеяниях, уставший от предсказуемости и глупости повторения - смешон. Все его потуги это сплошной фарс, противостояние вши против геозавра. И именно ему же - это сравнение понравится больше всего, Каслана не сомневался.
    Там, где могло ещё щемить - глухо. Он устал считать все разы за которые он обретал и терял их всех, каждого из них, снова и снова. Он просто устал.
   Где-то на задворках его разума сияющим знаменем теплится надежда - прийти, испить вместе вина, чтобы кто-то приласкал его, положил его голову к себе на колени и прошептал - "Ты справился, ты всё сделал верно". Как когда-то это делала она. Но памяти о ней всё меньше и меньше. Словно ускользающая от костра искра - теряется в окружающем мраке, но именно её одной было достаточно для того, чтобы разжечь в нём это грёбаное пожарище.
   Пламенный ураган, который он несёт в себе по сей день, за которым присматривает и чьим единственным хранителем является. Вся его жизнь теперь превратилась в эту защиту пламени, чтобы не угасло, но и не захватило собой всё сущее, обрушая мир в безумие хлеще Никадоровского.
   Он не знает что там, за пределами. Да это и не так уж важно - его задача, наверное, как раз в том, чтобы никто и никогда не увидел что там, снаружи.
  Особенно - Сталесклеп.
     Шорохи Рощи Муз заземляют мысли, но в них нет покоя, что он так отчаянно ищет.
Как герой легенд, которому не удаётся напиться, когда он хочет пить и не получается наесться, когда он хочет есть, хотя всё, абсолютно всё - находится у него прямо перед глазами. Просто дотянись, лишь попробуй!
    Но руки изодраны о колючие ветви, что подымаются всё выше, а в глотке клокочет абсолютно чужой голос, скованый вечной жаждой.
- Анаксагорас, один из семи Мудрецов. Основатель Школы Познавателей. - его он всегда встречает на вершине этого подъёма. Всегда гордо смотрящего сверху вниз, столь хрупкого на вид, уже потерявшего большую часть своей человечности, но всё ещё превосходного во всех проявлениях. - Тебе известно за чем я пришёл. - и это не вопрос. Вопрос был бы оскорблением его разума, а Каслана не может себе этого позволить даже спустя столько лет и попыток. В нём одном он ищет для себя опору своей пошатнувшейся веры.
    Когда-то было наоборот - именно Анакса пытался поселить в нём зерно сомнения в Титанах. Теперь, когда ему самому известна вся правда - он с лёгкостью может рассказать в чём Анаксагорас был прав, а в чём заблуждался в своих умозаключениях и опытах, - именно он является последней соломинкой, которая связывает его хоть с какой-то верой. Величайший фокусник, Еретик с большой буквы. И вера.
    Каслана надеется, что ироничность этого не пройдёт мимо острого ума его учителя. Пускай и учителем его был не конктретно этот Анакса. Но если кто-то из Златиусов менялся меньше всех - это точно был он.
    Стоический в своих настроениях. Даже в любви к дромасам и превознесением их над Титанами сотворения. Непреклонный в своём движении к истине, какой горькой бы она ни была.
   Так пусть же готовит кубки и встречает дорогого гостя  - Каслана разольёт эту истину до краёв и будет рядом, чтобы опьянённый новыми данными и истинной - Анаксагорас не натворил никаких глупостей. Ведь глупости это по его, Избавительной, части.
- Не хочу с тобой драться. - сиплое и тихое, пока он усаживается на ступени что ведут к трону Керкес. Он вглядывается в это лицо - всё ещё кажущееся слишком юным для тех удивительных и устрашающих вещей, что Анакса успел достичь и добиться. Всё ещё слишком хрупкий, почти прозрачно-тонкий, но хлысткий в ответах, в том яде, что с его губ слетает с такой лёгкостью.
    Каслана всегда помнил его таким. Таким он и должен, наверное, быть. Константа, как и всегда благородный Майдемос или прыткая в своей хитрости Цифера. Благодетельные Трибиос. Человечная Гиацина.
    Все они - его близкие и безмерно родные, навечность оставившие свои золотые отпечатки на его нутре. Как бы он не рассыпался, не уставал - их мечтания словно бесконечный гул прибоя моря - отзвуками звучат вместо биения уже слишком давно уставшего сердца.
- Хочешь услышать легенду, о, Мудрец? - пускай чёрное течение всё ближе к любимым им городам - этого он уже не изменит. А, значит, и торопиться ему уже некуда - цикл запущен, цикл мчится по прописанным Ликургом законам и не оставит после себя ничего из того, что ему было дорого. А, значит, Каслана заберёт себе те крохи, что сможет - самостоятельно.

Как же холодно, Боже правый! От мороза, который пробирает до костей, щиплет за уши, заставляет коченеть руки и ноги, с трудом спасает даже прихваченный у кого-то из варваров-русских тулуп, кажется, так эти дикари называют короткую шубу на овчине.  А от работы никто и не думает освобождать, в палатке, оборудованной под операционную полевого госпиталя, всё новые и новые раненые, которым нужно срочно оказать помощь, прибывают  без секунды перерыва. Что ж, немудрено, жаркое было дело на поле боя, сколько словных соотечественников из родной Франции и союзников из иных государств получили разной степени тяжести ранения, а сколько и вовсе сложили головы! русским, конечно, тоже хорошо досталось, но это уже дело десятое. Важнее оказывать помощь своим же соотечественникам и союзникам, некоторые из которых заходит в палатку-операционную сам, своими ногами, если ранение не слишком тяжёлое и нужно просто аккуратно перевязать рану, а других заносят на носилках ассистенты под аккомпанемент болезненных стонов и отменных чертыханий. Есть уже и те, кому приходится ампутировать руку или ногу, этим, конечно, тяжелее всего, осознавать, что на всю жизнь остался инвалидом и калекой - не пожелаешь и врагу. Особенно, пожалуй, запоминается совсем молодой парнишка-лейтенант, тяжело раненый в ногу, которую Жан-Клод вынужденно ампутирует, понимая, что в противном случае начнётся  смертельно опасная гангрена. Паренёк, даже не скрывая своих эмоций, на операционном столе плачет, и не от нестерпимой боли, а от понимания, насколько сейчас меняется его жизнь   

Как в палатке оказывается крестьянского вида русский мужик в тулупе и тёплой шапке на голове, с густой бородой, Жан-Клод даже и не сразу понимает. Незваный гость ещё и что-то спрашивает на своём варварском языке, так что изрядно озадачивает обоих ассистентов доктора-маркиза. Да что вообще здесь нужно этому русскому мужику, зачем он явился сюда, во французский лагерь, какого чёрта его, кстати, пропустили часовые? На всякий случай жанр половчее сжимает в руках острый скальпель, готовый в крайнем случае и обороняться от незваного гостя. И вдруг мужик резко взмахивает вилами, направляя их прямиком на Жана, и острые зубцы буквально пронзают область живота. Пожалуй, последнее, о чём успевает подумать Жан, прежде чем отключиться - то, как глупо и бесславно он погибает, даже не на поле боя, а от вил какого-то русского дикаря-мужика.

Сознание возвращается постепенно, буквально по крупице. Вот взгляд выхватывает абсолютно незнакомую палатку, даже отдалённо не напоминающую полевой госпиталь. Постепенно глаза различают и целую компанию людей, стоящих неподалёку. Тот самый русский мужик, только уже без вил, красивый молодой мужчина с длинными тёмными волосами, еще два представителя мужского пола, да девушка в одежде сестры милосердия. Это что же, он  не погиб? Рай или  ад явно выглядят совсем не так. А как болит голова, в висках словно стучит набат. С трудом удаётся найти силы, чтобы негромко прошептать:

Diable, qu'est-ce qui se passe ici, qui êtes-vous?     

Как же холодно, Боже правый! От мороза, который пробирает до костей, щиплет за уши, заставляет коченеть руки и ноги, с трудом спасает даже прихваченный у кого-то из варваров-русских тулуп, кажется, так эти дикари называют короткую шубу на овчине.  А от работы никто и не думает освобождать, в палатке, оборудованной под операционную полевого госпиталя, всё новые и новые раненые, которым нужно срочно оказать помощь, прибывают  без секунды перерыва. Что ж, немудрено, жаркое было дело на поле боя, сколько словных соотечественников из родной Франции и союзников из иных государств получили разной степени тяжести ранения, а сколько и вовсе сложили головы! русским, конечно, тоже хорошо досталось, но это уже дело десятое. Важнее оказывать помощь своим же соотечественникам и союзникам, некоторые из которых заходит в палатку-операционную сам, своими ногами, если ранение не слишком тяжёлое и нужно просто аккуратно перевязать рану, а других заносят на носилках ассистенты под аккомпанемент болезненных стонов и отменных чертыханий. Есть уже и те, кому приходится ампутировать руку или ногу, этим, конечно, тяжелее всего, осознавать, что на всю жизнь остался инвалидом и калекой - не пожелаешь и врагу. Особенно, пожалуй, запоминается совсем молодой парнишка-лейтенант, тяжело раненый в ногу, которую Жан-Клод вынужденно ампутирует, понимая, что в противном случае начнётся  смертельно опасная гангрена. Паренёк, даже не скрывая своих эмоций, на операционном столе плачет, и не от нестерпимой боли, а от понимания, насколько сейчас меняется его жизнь   

Как в палатке оказывается крестьянского вида русский мужик в тулупе и тёплой шапке на голове, с густой бородой, Жан-Клод даже и не сразу понимает. Незваный гость ещё и что-то спрашивает на своём варварском языке, так что изрядно озадачивает обоих ассистентов доктора-маркиза. Да что вообще здесь нужно этому русскому мужику, зачем он явился сюда, во французский лагерь, какого чёрта его, кстати, пропустили часовые? На всякий случай жанр половчее сжимает в руках острый скальпель, готовый в крайнем случае и обороняться от незваного гостя. И вдруг мужик резко взмахивает вилами, направляя их прямиком на Жана, и острые зубцы буквально пронзают область живота. Пожалуй, последнее, о чём успевает подумать Жан, прежде чем отключиться - то, как глупо и бесславно он погибает, даже не на поле боя, а от вил какого-то русского дикаря-мужика.

Сознание возвращается постепенно, буквально по крупице. Вот взгляд выхватывает абсолютно незнакомую палатку, даже отдалённо не напоминающую полевой госпиталь. Постепенно глаза различают и целую компанию людей, стоящих неподалёку. Тот самый русский мужик, только уже без вил, красивый молодой мужчина с длинными тёмными волосами, еще два представителя мужского пола, да девушка в одежде сестры милосердия. Это что же, он  не погиб? Рай или  ад явно выглядят совсем не так. А как болит голова, в висках словно стучит набат. С трудом удаётся найти силы, чтобы негромко прошептать:

Diable, qu'est-ce qui se passe ici, qui êtes-vous?     

Ближний восток всегда был воинственный. Мирного неба как говориться от него не жди. Жара, стрельба, кровь, убийства, да ещё и захват людей в плен. Про местное население вообще говорить не хочется и страшно. Женщины и  дети находятся в постоянное опасности. О мирном мирное, беззаботном детство детей и речи быть не могло. Всех не спасти, невозможно, но прекратить и как-то облегчить их жизнь можно было.
Пеппер даже и не могла предположить, что когда-нибудь она  будет тут в самом эпицентре боевых разборок, да ещё и быть на переговорах.
Была проведена грандиознейшая работа составления мирного договора перемирия или самый лучший вариант окончание военных действий. На быстрое прекращение войны в течение недели, рассчитывать было конечно бессмысленно, но на начало работы по ее предотвращению уже было достаточно.
Хрупкая женщина отправлена в горячую точку, на мирные переговоры словно больше некого было отправить, а кого отправлять? Того кто совсем не знает, что сделал и не сможет толком объяснить всю суть того что не создавал, поэтому то именно мисс Поттс и отправили.
Очарование, стать и ответственность и уверенность и деловая хватка видимо сыграли на руку что отправили именно ее и ведь это она продумала всю эту стратегию по данному вопросу и кому как не ей это и сделать. Страх, что все провалится и она вообще может не вернутся был самым сильным.
Но самообладание практически сводило этот страх на нет…
Она прекрасно понимала, что на от нее зависит многое.
В назначенный день и в назначенное время мисс Поттс уже летела на вертолете.
Полет был долгим сложным и вот он приземлился немного дальше от места назначения и до места, где были должны состоятся переговоры. Вертолет сел. Дверь открылась, Пеппер вышла из вертолета. Ее встретили несколько человек одетые в камуфляжную форму по походному вооруженные, как говорится до зубов.
Командир отряда с которым мисс Поттс предстояло отправиться до места представился как Олег Волков. Мужчина довольно хорошо говорил на английском языке. Это очень радовало. Переводчик не требовался.
Олег сказал про то, что посадка в Триполи не возможна по причине в связи с тем, что вертолет был бы наверняка и с почти стопроцентной вероятностью сбит повстанцами.
Пеппер выслушала мистера Волкова ответила, слегка улыбнувшись в знак приветствия:
- Здравствуйте, Олег. Вирджиния Пеппер Поттс. Можно просто Пеппер.
Спустя пару секунд она добавила:
- Да конечно, я все понимаю. Меня предупредили, что дорога будет сложной. Все документы при мне.
Женщина оглядела всю команду Олега и поняла что это все же, это надежные ребята, которые в случае чего смогут защитить.
Ещё через пару тройку минут вся команда Олега и в том числе она уже направлялись на бронированных джипах в Триполи.
По дороге Пеппер предложили одеть бронежилет по размеру и даже дали камуфляжную легкую куртку также по размеру .

— Не такой я себе службу при царе-батюшке представлял, — вздыхает в родных стенах боярского елизаровского имения изрядно уставший за сей шебутной день Феденька, уместив на сложенные руки голову да с некоторой тоскою в голубых очах взирая на уличные виды, потемневших от опустившегося вечера, сквозь витражное оконце с приоткрытыми ставнями. Смеется на слова сына младшого в густую бороду Алексей Данилович, изволивший испити анисовой водки, которую изготовила для барина своего кухарка их, Акулина Степановна, кажется, тем самым усмехаясь над наивностью Феденьки, и задает для дальнейшей беседы ожидаемый вопрос, который так и просился вырваться с полухмельных грубых уста для того, чтобы не то озадачить юнца непокорного, не то привести к ответу явному. — А чего ты ожидал? — на что ведет плечами заместо дельных объяснений Федор, показывая в безмолвии наступавшем в озаренной редкими свечами светлице тем самым озадаченность. — Думал по глупости я, что опричнина не за просто так братией зовется, что и в самом деле мы друг за друга горой стоять должны супротив государевого врага. Неужто все это ложным является для красного словца? — и ведь это он еще про Малюту не сказывал еще ( думал, что его это личная проблема, и нечего в нее семью свою впутывать, все по уму решив ), но как не к нему, батьке своему, за советом мудрым обратиться, тем паче в отсутствии более привычной опоры в лице Петьки дома, который остался в слободе на ночной службе? Да и который, словом, и не знал ничего сам об этом, старательно избегая и не ввязываясь во все хитросплетения более старших опричников по чину и титулу. Посему, ответа старшего Басманова не дожидаясь, оборачивается на скамье к нему Федор полностью, рассказ свой зачиная. — Тут случай такой вышел, что ненароком я подслушал около подвальной двери то, о чем Малюта с Матвеем шептались в своих темницах, покуда глаз любопытных при них не было. Оболгать они хотят опричника, который явно не причастен к покушению на Иоанна Васильевича. А что делать, заведомо зная об этом — ума не приложу.

Молчит после исповеди прошедшей немного Алексей Данилович, переваривает услышанное так, будто ему самому удалось намедни это пережить, да, чтобы легче пришлось, наливает в задумчивости стопку и опрокидывает ее в себя залпом, заедая вечернее пьянство свое свежим огурцом, присыпленного крупной солью. После чего, вздернув густые брови, и чуть раскинув ладони в сторону, выносит свой вердикт, правды не боясь. — Верно ты говоришь, Федяша. Не про братию опричнина наша, каждый здесь сам за себя. А что Малюты касаемо, то пес он плешивый. Не имей с ним никаких дел. И поступай по собственному уму, не живи чужим. Иначе будет тебе судьба, как у того самого Хомяка — до конца века своего быти в чьей-то тени, — поняв теми самыми изъяснениями и откровенными словами об опасной повинности в опричнине ( а чего ты хочешь от служения у самого государя за пазухой, Басманов? ), что стоило Федору принять решение не по отцовской указке, а по воле молодого и горячего сердца, встает с насиженного места с тяжким вздохом на губах и, помятуя о том, что ко сну пора отбыть, направляется чрез всю комнату в коридоры, покуда не ловит его Алексей за рукав, смиряя сына младшего своего суровым взглядом. — Не будь как Петр, Федя. Слышишь меня? Знаю я, что есть у тебя норов, да непростой. В том и может быть сила твоя. Не позволяй собой никому помыкать и вертеть, как кому только вздумается. То допустимо Ивану Васильевичу, как владыке нашему царственному, но более никому, — рассеянно проморгавшись и кивнув, будто невпопад, высвобождает ненавязчиво из отцовского захвата Федор, продолжив свой путь на второй этаж в свои покои.

В просторные комнаты, где окромя древесины приятно пахло свежими луговыми цветами в кувшине ( они так напоминали о нежности его покойной матушки Катерины Михайловны ), он входит не один, а со своими верным холопом Демьяшкой, которого зовет за собой Басманов, случайно столкнувшись с ним до этого в горнице. Упав пред зеркалом на табурет, приказывает он слуге верному сделать расслабляющие растирания головы и плеч, как Тешат умел это делать по обыкновению, познав привычки господа своего вдоль и поперек для того, чтобы избавить того от вереницы мыслей неспокойных да как можно скорее помочь уснуть. Ведь негоже будет утро проспать от усталости навалившейся и опоздать без злого умысла к обедне ко двору государеву. Что несомненно тоже очень важно — так это не забыть в суматохе прихватить пирогов Акулины Степановны для Петьки, которые Федор клятвенно обещался старшему братцу привезти с собой.

Не позволяй никому собой помыкать.
Твой непростой норов...
... в этом твоя сила.

По обеду в Александровой слободе было шумно, как и всегда оно было. Оставив свою вороную в общих конюшнях, находит Феденька братца своего большого да ' шалопутного ', как любил называть Басманов Петра в отместку на его непутевого, обращенного непосредственно к Федору на все его детские выходки и хулиганства, на крыльце, с легкостью перекидывая суму с домашними гостинцами ему на плечо. — Все, как ты просил. Побольше с мясом, поменьше с яйцом и луком, — поблагодарив, вопрошает Басманов о здравии их батюшки, на что уверяет Федька, что все хорошо и здоров их отец родной, как кремень. Вероятно, допросил бы Федор еще о слухах последних, что были слышны в Александровом дворце в последние часы, покуда сам он отсутствовал в недалекой их вотчине, как вдруг их прерывает появившийся ни с того ни с сего около тех же самых ступеней слободских Скуратов, которого думал до последнего младший опричник стороною в лишний раз обходить, дабы не накликать ненароком на самого себя беду, но, увы, несчастие в сей раз нашло его само. Решив схватить ситуацию в свои руки, Петя подталкивает немного Федора, кажется, стараясь задурить голову палачу государеву и сделать вид, что будто им вдвоем в срочном порядке стоило отправиться по своим делам. Однако прерывает их возможный побег Григорий Лукьянович, окликивает он Федьку и, ближе подойдя, оттягивает сейчас его в противоположную от Петра в сторону, опираясь на важность их разговора.

Слушать Малюту Скуратову Федору было неприятно. Более того, не скрывал он этого изломами в испуганном возмущении бровей своих черных, явно пораженный от мотивов его клеветничества, которые заключались в двух простых и понятных ' а что такого? ', ' в этом ничего страшного нет '. — Как же это? Невиновного под твой топор? А истинный возможный подручный Калиста Василича — и на свободе может разгуливать, верно ты твердишь? Нет, не по мне это дело, — это так он самодержавцу своему служит? Так защищает? Да за доской гробовой он тогда такую опричнину видел. Верно говорит его батюшка: здесь каждый сам по себе и на своем уме, коли не хочешь, чтоб шакалы озверелые растерзали тебя однажды на части, то и не смей им давать на то повода малейшего, будь сильнее их. Посему Феденька молчит и более не молвит и слова, покуда Малюта не оставляется его в покое и горделивом одиночестве. Раз уж его сила — в его норове, то и мириться с этим не будет, а примет статуты этой совсем не забавной по духу игры, но в свою пользу. Не станет испуганной подзаборной шавкой, как остальные, не заскулит в темени своей будки, будучи прибитым к месту на короткой железной цепи. Никто не закроет ему рта. Федор Алексеевич Басманов станет жить так, как посчитает нужным. Во имя себя, во имя рода Басмановых, во имя Иоанна свет Васильевича.

Интерес — первое, что Аглая ощутила, узнав об этом златиусе-богохульнике; нечасто встретишь тех, кто, обладая золотой кровью и потенциалом стать одним из полубогов — о, наверняка многих перспектива стать одним из двенадцати предречённых героев и возможная власть прельщала, — так нелестно отзывались о пророчестве, которое императрица возвела в ранг закона. Золотой Ткач надеялась, что разногласия удастся разрешить небольшим диспутом — всё лучше, чем извечные попытки Сената дискредитировать когда-то ставленницу, а затем и наследницу цезаря.

Она действительно слушала со всем уважением к своему собеседнику, и отчего-то ей вспомнились первые её дебаты на народных собраниях. Язык она оттачивала не хуже кинжала, не хуже вкусивших крови золотых нитей. И, как бы то ни было, Аглая пока что не собиралась прибегать к крайним методам — ей было интересно, к чему же приведёт их небольшой спор.

— Отвечаете вопросом на вопрос? — в голосе портнихи — ни капли издёвки, лишь растущий азарт и, возможно, отголосок чего-то, отдалённо похожего на веселье. Ставки как никогда высоки: либо Анаксагор будет невероятно ценным союзником, либо самым ужасным врагом и препятствием. А может, её собеседник плюнет на всё и отдалится, как многие из златиусов во времена Золотых войн, так и не ответившие на призыв пророчества, распространённого Трибиос. Златиусы лишь горстка сынов и дочерей человеческих, и даже со своей потушенной человечностью Аглая смела относить себя к ним; она явилась в этот мир как и все прочие дети, и намеревалась или покинуть его так же, оставив после себя ярчайший, как хвост кометы на небосводе, след, или победить и остановить медленную агонию Амфореуса.

Аглая лукавить не собиралась, да и ни к чему это: её собеседник явно зрит глубже слов и версий, выдвигаемых официально.
— Охеме, возможно, и и обещан заботливый взгляд Опоры мира, но разве сможет один полис долго выживать в условиях выжженной чёрным течением земли? Думаю, Вы достаточно мудры, чтобы понимать горькую правду: Охема не может принять всех под защиту своих стен.

Это та вещь, о которой Аглая редко говорила и признавала вслух, но которая, если бы граждане не были озабочены лишь хлебом и зрелищами вроде публичных дебатов или споров о том, достойны ли беженцы вообще участвовать в политической жизни Священного города, казалась почти очевидной. И, как бы цинично ни звучало, Золотой Ткач не собиралась обходиться полумерами, а граждан Охемы она опекать будет в первую очередь, окутав удушливо нежной сетью божественных нитей, жертвуя то, что ещё могло называться «ею».

Лучше, как ей казалось, жизнь в стазисе, под стеклом и с иголками энтомолога в нежных крылышках, чем превратиться в горстку пыли. Но, возможно, наносить добро и причинять справедливость, навязывая своё собственное видение счастливого финала другим, и впрямь было некрасиво — вот только поздно уже поворачивать назад и искать иной путь. Возможно, родись этот мудрец раньше, Аглая бы позволила себе поколебаться — в особенности в праве слепца вести за собою толпу зрячих. Да только толку от их глаз, коли вместе с нею пойдут они в бездну, если ошибутся в выборе?

— Думаю, Вы не знаете обо мне достаточно, чтобы апеллировать к личности, — и пусть даже по всему её виду было сложно судить, что вывод о том, что она избирает идеи лишь по тому, насколько они «красивы», её действительно задел, но, кажется, портниха была намерена провести черту. Пока она ещё может чувствовать, пусть и все эмоции, что свои, что чужие, были похожи на вид через толстое стекло, она, казалось, была даже почти откровенна. Выражение её лица выдаёт поглощённость этой небольшой игрой, — Разве по правилам ведения диспутов это не логическая ошибка?

Аглая переводит взгляд на дерево, божественное тело Керкес, и тяжело выдыхает. Кажется, несмотря на, как ей казалось, явную попытку задеть её, она не была расстроена — но заставило задуматься на старый вопрос о том, в чём разница между "прекрасным" и "красотой". Никто не знал ответа на этот вопрос, но говорят, что ответом Мнестии на обратный вопрос: что такое уродство, — было описание поглощённого раздором мира. Аглая, прежде чем её собственное зрение погрузилось в черноту, видела проблеск, походивший на свет в конце туннеля — то было прекрасное, сияющее будущее Амфореуса, вызвавшее тогда у неё улыбку и смешанные с золотой кровью слёзы благоговения.

Именно такое будущее она желала принести, независимо от методов и цены, которую придётся отдать.

— Плод, конечно, можно съесть, — Аглая чуть приподнимает согнутую в локте руку, ладонью вверх, являя ядро пламени, в котором явственно виднелся символ Мнестии Золотой Кокон, — Но что, если собрать семена гниющего яблока и вырастить саженец дерева?

Легенда о том, как было получено это ядро пламени, в сущности была правдивой — и пусть она не крестьянка, помнится, Мнестия капризно не считала её достаточно «прекрасной», пока вуалью ночи не закрыла ей глаза Оронис. Аглая тогда оставила саженец на память, и вот уже спустя долгие века он превратился в крепкую яблоню с золотыми яблоками. Напоминание, вызывавшее в ней ностальгию, но путь лишений ей был знаком не меньше.

Лишь это путешествие дало ей то, что она украдкой в глубине сердца, тихим шёпотом называла слишком уж громким словом — семья.

— Однако даже если гипотетически допустить, что столь кощунственные вещи будет позволено сделать, а народ ответит согласием, то шестерых уже не удастся уложить на диссекционный стол, как ни посмотри, — Аглая складывает руки на груди и тихо выдыхает; хоть и взгляд её недвижим, вероятно, золотые нити, благодаря которым она и способна ходить без поддержки и руки помощи, создавали ощущение множества прикованных взглядов, словно они здесь не были одни. Полубогиня перекидывает ногу на ногу, кажется, немного глубже уйдя в раздумья. Она вполне себе прекрасно знала, насколько капризны и беспощадны были титаны. Учитель разбита на тысячу осколков, она сама постепенно превращалась в опустошённый сосуд, отдавая сердце миру, Гисиленса и Керидра, взойдя, словно сияющие звёзды на самую вершину небосвода, получили лишь бесславный конец своей истории, Терравокс исчез, а Цифера бежит от судьбы.

Огни ночного города ослепляли, пленили к себе и завораживали, казалось словно все, оживало лишь только с наступлением темноты. Люди становились раскрепощенней, а их желания смелее, порочней — это то, что так обожал Сай, это было его любимым временем. Неоновый свет, вспышки больших билбордов почти сливались в едином потоке от нарастающей скорости. Сделка прошла успешно, гладко — слишком удачно, что едва ли насторожила близнецов, но не их босса, он оставлял хладнокровие и просто довольно улыбался.
Он мог допустить ошибку? Нет. Он никогда не ошибается.
Он отправил их отдыхать, отдал в руки кейс и подкурил сигарету, внутри не было волнения, он выпустил кольцо дыма и поправил пиджак.
— Может нам лучше составить вам компанию, босс? — с осторожностью произнес Люк и посмотрел на своего брата, словно искал в нем поддержки для своих слов. И Киран сжав ручку кейса, одобрительно кивнул, а затем посмотрел на Сайлуса, они оба ожидали ответа и ощущали внутреннее напряжение. Это слишком рискованно, но ведь все уже позади? — Вы даже не заметите нас, босс. Мы будем вашей тенью. — ответил Киран и преданным взглядом посмотрел на блондина, который казался абсолютно спокойным, но понемногу начал ощущать раздражение.
— Мефисто  справится, а вы доставите кейс и отправляйтесь отдыхать, отличная работа. Тенью? Они оба издеваются? Я каждый раз вижу их и они привлекают к себе внимание. Боги. Я обожаю этих ребят, но иногда они чрезмерно опекающие. Киран посмотрел на брата, а затем виновато опустил голову и подал сигнал брату, чтоб возвращаться в Онихин. — Мы будем ждать вас, босс.
Сай выпустил дым и посмотрел на звездное небо. Что может пойти не так? Все было под его контролем.
Он все еще был достаточно опасен, никто в здравом уме не стал бы подписывать себе смертный приговор, никто из тех, кто знал его достаточно хорошо, чтобы ощутить на себе его гнев. Сай отлично знал всех своих врагов, был предельно осторожным и никогда не оставлял следов своего пребывания... Никогда не допускал ошибок. А мог ли он просчитаться в этот раз?
Контроль.
Он предпочитал контролировать ситуацию, владеть ею и даже сейчас осмотрев весь периметр глазами Мефисто, тщательно убрав с камер наблюдения все следы их пребывания — он думал, что все в его власти. Опрометчиво? Быть может иногда излишняя самоуверенность может привести к плохому концу, но едва ли эта мысль могла посетить его голову. Ему сейчас хотелось совсем другого, отметить отличную сделку, расслабиться и оставить все заботы на новый день.
Резкий звонок нарушил тишину, вызвав легкое раздражение, а на дисплее высветился неизвестный номер. Сай потушил сигарету и направился в сторону своей машины, раздражение нарастало, а номер продолжал звонить. Одноразовый? Как удобно. Мефисто пытался отследить след звонившего, но все в пустую, тот кто звонил не желал быть замеченным.
— Откуда у тебя этот номер? Но звонивший оттягивал момент, он словно хотел, чтобы нервы мужчины накалились до предела и у него это отлично получалось. — Сука, — ругательство сорвалось с его уст, с глухим ударом телефон приземлился на пассажирское сидение.
— Как грубо, тебе совсем это не к лицу! И тебя ждет маленький сюрприз. Голос изменен, он мог принадлежать женщине или же все таки мужчине? Обезличенный, но имел явно личный мотив. Кто бы это мог быть? Он нервно потер висок, завел мотор и сорвался с места не желая больше оставаться там. За мной слежка? Не может быть, я все проверил. Стер все следы пребывания, чертовски бесит.
Мефисто следовал за своим хозяином и тщательно сканировал все проезжающие мимо машины. Но ничего необычного, все было чисто, мимо проезжали обычные гражданские, все еще раздражали своей нерасторопностью, но не представляли собой угрозы. — Вот же блядство. Это видимо была чья-то тупая шутка из-за которой я голову откручу.
Нервный смех, но в теле все еще ощущается напряжение, откуда оно? При себе Harrier 700. Он всегда наготове. Я себя накручиваю. Сжал руками руль, а затем включил себе расслабляющую музыку.
МС бы сейчас успокоила бы меня какой-то шуткой, она бы назвала это новым приключением. Это успокоило лишь на время, но по телу прошла волна мурашек от воспоминаний, приятных, волнительных. Этого хватило, чтобы Сай отвлекся и в моменте забылся, но лишь на мгновение. Упустил хвост, что сейчас стремительно обгонял зевак, которые выбрались на ночную прогулку и почти поравнялись с его машиной.
Выстрел. точный, профессиональный, выверенный. Он смог пробить бронированное стекло и попал точно в плечо Сайлусу. Стрелявший не желал сразу убрать цель, он желал ''поиграть''... Резкая боль прошибла все его тело, он на мгновение потерял управление и резко вывернул руль, свернув с трассы в проулок, чтобы выиграть себе время и выманить угрозу.
Рука потянулась к пистолету. Сай выбил разбитое стекло локтем и сделал несколько выстрелов по лобовому стеклу.
— Это и есть сюрприз? Сейчас я извлеку эту чертову пулю из своего плеча и  мы сыграем по-взрослому.   — Сай вновь резко свернул в новый проулок, чтобы выиграть себе еще немного времени и попытался извлечь пулю с помощью эвола, но силы будто не слушались его, словно что-то заблокировало их.
Что за херня? это пуля из антимотерии? Откуда у них это оружие? Плечо прошибло резкой болью и тело будто отказывалось слушаться, стиснув зубы, Сай вновь выругнулся и выехал на почти пустую дорогу, где было проще убрать эти цели. Он на мгновение упустил из виду своего пернатого помощника и будто утратил контроль над ним.
Зашибись.
Он резким движением вывернул руль и машину слегка закрутило, теперь он видел своих стрелков отлично, они были перед ним. Но на их лицах были маски, что было весьма ожидаемо, одна рука крепко сжимала руль, а в другой был пистолет, он всадил несколько пуль в их лобовое стекло, но даже пробив его, ему не удалось убрать стрелка, но позволило тому выпустить ответную и почти добивающую в Сайлуса.
Точно в грудь. От чего рука сжимающая пистолет дрогнула и он едва ли смог осознать, что произошло в эту секунду, а вот нападающие уже дали по газам и скрылись, они исполни то, зачем их отправили, устранили цель. Резкая боль пронзало все тело, кровь начала проступать и пачкать собой дорогой хлопок. В этот момент хотелось пошутить, как-то сбавить градус ситуации и пожаловаться на то, что эта рубашка была любимой.
МС бы посетовала на то, что я снова заигрываю со смертью, но я не планирую откидываться тут... Я порву на части того, кто это сделал.
Но время ускользало сквозь пальцы и нужно было как можно быстрее найти выход из сложившийся ситуации.
— Нужно в больницу. Нет, я не могу заявиться в больницу в таком виде, если не захочу быть пойманным сразу. Сука. Минуты тянулись словно вечность, а кровь начала стекать и пачкать собой дорогой салон его машины. Запах металла смешивался с ароматизатором в машине и создавала собой отвратительную, но отрезвляющую композицию.
— Черт, думай... Быстро. МС вроде бы говорила что-то о докторе, Зейн. Мы однажды виделись с ним, чертов сноб, но у меня сейчас нет времени на то, чтобы выбирать. Он же врач, а значит сможет мне помочь, а с остальным я разберусь потом. Окровавленные пальцы набирались на навигаторе адрес доктора и только чувство адреналина не давало ему потерять остатки рассудка.
Я не должен сдохнуть сейчас.
Охраняемая территория не сильно заботила Сайлуса, он с легкостью обходил камеры наблюдений и глушил все системы, но в этот раз его почерк смазался. Я еще пожалею об этом. Но ему нужно было туда — он стиснул зубы, вложил пистолет в свою кобуру и отправился к доктору. Тщательно обходя все наблюдение, но упустил лишь то, что было перед самым входом.
Ноги не слушались, тело прошибало болью, а перед глазами предательски плыло. — Давай, док.... Ты откроешь эту чертову дверь? Он прислонился спиной к стене и плавно съехал по ней, тело становилось невероятно тяжелым и непослушным, а перед носом стоял отвратительный запах крови... Моей крови.
Сколько прошло часов? Может быть даже сутки? Ресницы дрогнули, он ощутил резкий холод, как будто ледяные пальцы коснулись раскаленной кожи. Я сплю или уже умер? Прикосновения ощущались так явно, словно это было наяву, но чертово тело все еще не слушалось его, он едва разборчиво пробормотал. — Док... это ты? — ему чертовски хотелось, чтобы это оказалось реальностью.
Он пошевелил пальцами рук и вновь попытался открыть глаза, и на сей раз ему это удалось, но даже полумрак гостиной сейчас был болезненным для его глаз.
Своим взглядом он встретился с НИМ, его согревающими зелеными глазами, единственное, что в нем было теплое. Он увидел иглу в руках доктора и ощутил дикий холод в области груди. Его гостиная больше походила на место преступления, чем на нечто уютное, где хотелось бы просто отдохнуть. Повсюду тянулся след крови, только псих мог бы назвать — это красотой.
— Я даже и приставить себе не могу степень того, как ты зол сейчас. Но спасибо, что не дал мне сдохнуть возле твоей входной двери. На лице появилась легкая улыбка, сил все еще было недостаточно, чтобы вольно управлять своим телом, но чертовски хотелось размозжить башку тому, кто это сделал. — Я вижу у тебя ко мне так много вопросов, док... Но давай их прибережем на потом, идет? Сейчас я едва ли могу тебе ответить на все.

Бал в доме славящейся эксцентричностью дочери покойного фельдмаршала Кутузова, вдове Елизавете Михайловне Хитрово, Варваре посещать, по правде говоря, не очень-то хочется. Пустые разговоры, сплетни, необходимость улыбаться всем и каждому - да лучше уж провести время дома, в компании увлекательной книги, в любимом кресле. Тем более и с хозяйкой вечера она не то, чтобы ладит, Елизавета Михайловна кажется скромной и застенчивой временами Варваре слишком уж эксцентричной, позволяющей себе вести себя излишне вольно с мужчинами и порою просто шокировать светское общество. Вот только близкая подруга, Катрин Голицына, чуть не слёзно уговаривает всё же не пренебрегать полученным приглашением и  поехать на бал, твердя, что молодой и красивой женщине не стоит запирать себя в четырёх стенах, что вдовство вовсе не приговор, и что нужно пытаться снова устроить свою судьбу. Ах, милая Катрин, ей бы знать, сколько долгих веков уже вдовеет  та, что именует себя княгиней Варварой Басмановой, как  давно Господь отобрал у неё  любимого, ненаглядного супруга Петеньку!  Не нужен ей рядом никакой другой мужчина, лишь один Петя навеки в её сердце, только разве объяснить это смешливой и вечно неунывающей подруге? Проще согласиться с уговорами Катрин и пообещать всё же появиться на балу у вдовы Хитрово, честное слово! 

И данное подруге слово Варвара держит, в назначенный день переступает порог бального зале в доме Хитрово. Вежливые и любезные приветствия собственно хозяйке дома, как всегда, одетой по последней моде, но весьма экстравагантно и смело, чего стоит один только вырез её платья едва ли не на грани приличия — вот теперь можно и немного расслабиться, поискать знакомых, да просто понаблюдать за всё прибывающими новыми гостями.  К счастью, приятная компания для беседы находится довольно быстро, несколько дам, вместе с которыми Варвара опекает детские приюты, увлекают её в свой небольшой дружный кружок. А всё-таки приятно вот так спокойно, размеренно разговаривать с подругами, связанными с тобой общими интересами и увлечениями, наблюдать, как бальный зал наполняется всё новыми и новыми персонами!  А вот и начинаются танцы, кажется, все приглашённые настроены сегодня только веселиться и радоваться жизни. На вальс Варвару даже приглашает хороший знакомый по литературным вечерам, довольно перспективный молодой литератор, обещающий в самом скором времени стать любимцем просвещённой столичной публики. Лёгко, весело кружась в вихре танца, Варвара искренне улыбается ведущему её партнёру, отказывается разве что от предложенного после завершения тура вальса бокала шаманского — за столько веков вампирского существования незыблемое правило, что любая еда и  напитки после употребления грозят самыми неприятными последствиями ей отлично известен не понаслышке.

Улыбаясь забавной истории, только что рассказанной княгиней Апраксиной, Варвара слегка обмахивается изящным веером и вдруг замечает направленный на неё слишком уж пристальный мужской взгляд. Ах, наверное, это тот милый, романтичный офицер, Сергей Муравьёв-Апостол, в последнее время откровенно ухаживающий за ней, присылающий домой цветы! Решительно, стоит прямо поговорить с этим молодым человеком, Бог знает, что он там навоображал себе, вдруг принял обычную светскую любезность и вежливость за какой-то ответ на свои явно романтические чувства? Только не хватало ещё невольно разбить ему сердце! Резко обернувшись, впрочем, Варвара, впрочем, не видит нигде поблизости молодого Муравьёва-Апостола. Зато обнаруживает, что так пристально и в нескрываемым восхищением смотрит на неё какой-то совсем незнакомый темноволосый юный офицер в форме кавалергарда. Так, ещё один внезапно объявившийся поклонник? Вот же некстати, право слово!  Нет, молодой человек, объективно говоря, весьма хорош собой, наверняка пользуется успехом у дам,  но ей-то к чему лишний воздыхатель? Хватит и пылко влюблённого Сергея Муравьёва-Апостола, ухаживания которого давно пора бы резко прекратить!  Так ведь недолго и прослыть бессердечной кокеткой, обнадёживающей мужчин, а затем отвергающей их, а подобная репутация Варваре точно не требуется. Тем временем незнакомый кавалергард с самым решительным видом подходит к ней, представляется и ангажирует на следующий танец. Однако, самоуверенный тип, не теряется!  Ну что же, один-единственный танец ему можно отдать, это же ни к чему не обязывает.

- Варвара Васильевна Басманова, весьма рада знакомству. Извольте, контрданс в моей бальной  книжице полностью свободен.

Одна из подруг, склонившись к уху Вари, быстро-быстро шепчет ей:

- Осторожней  с ним, Варечка, говорят, он стольким девушкам уже вскружил головы, очень опасный тип!   

Подруга, конечно, беспокоится за Варвару, вне всякого сомнения. Только что же у неё, нет собственной головы на плечах, и она не способна отличить хорошего и интересного человека от наглого и самоуверенного нахала?  Пока новый знакомый производит, вроде бы, приятное впечатление, не выглядит типом, от которого можно ожидать каких-либо неприятностей или проблем.

Блэйд не видел ровным счётом никакого смысла привязываться к кому-либо в этой странной компании отбитых личностей. Не ему, конечно, говорить, но даже по его меркам они отличались странностями.

Без симпатий и связей не будет больно, когда они предадут.

Без привязанностей не придётся скорбеть, когда они умрут.

Без близости расставания ничего не значат.

И, в конце концов, личные эмоции всегда вредят общему делу. Ты уже не сможешь сделать решительный шаг, потому что понимаешь: после этого как прежде уже не будет. Даже если время вместе вы проводите не так уж много - каждая мелочь обретает значение, когда человек тебе небезразличен.
Он хотел бы исчезнуть бесследно и ни у кого не оставить памяти по себе. Всё равно его существование, как видно, ничего не значило и для тех, кто, как он думал в той, другой, прежней жизни, любит его и дорожит им.

Любовь - самый грандиозный обман во Вселенной.

Но всё-таки он не мог внезапно не поймать себя на том, что ему нравится компания этого забавного парня. Нравится это ощущение общности - они оба буквально никто и ниоткуда, их, возможно, не должно было существовать, но они здесь, сейчас и вместе. Впервые за всё время Блэйд действительно почувствовал, что у него есть напарник, а не просто болтающийся рядом придаток чего-то или навязанная Элио помеха, которую нужно терпеть ради сценария.

- Если тебе не надо - выброси. - Не отвлекаясь от дороги, походя отвечает Блэйд и внезапно выкручивает руль, входя в крутой вираж, чтобы точно сбить любую возможную погоню. Люди, напрочь лишённые чувства самосохранения, всегда имеют преимущество перед осторожными и правильными.

Нарушая все правила дорожного движения и безопасности, он резко перестраивается на другую полосу и гонит дальше так, словно ничего и не произошло. Он мог бы с такими выходками запросто сниматься в фильмах, и спецэффекты бы не потребовались. Временами несчастная машина буквально подлетает, и, хотя она явно не предназначена для подобных манёвров, Блэйд совершенно её не бережёт. Главное, чтобы до пункта назначения она их сумела довезти, а там пусть хоть на части рассыплется, и её сдадут на свалку.

Блэйд хохочет во весь голос, ему действительно весело и хорошо, пусть даже они не проверили, не осталось ли в его теле осколков того окна, даже если и были, он их совершенно не замечает. Даже не так, боль служит ему дополнительным допингом, да ещё каким, сразу бьёт в голову, прямо по мозгам, и сносит любые тормоза напрочь. И,  если бы кто-нибудь сказал, что у него их и в обычном режиме нет, сейчас бы взяли такие слова обратно - настолько разителен контраст. Вот теперь хорошо видно, насколько сдержан и осторожен он обычно.

И не нужно быть гением, чтобы отчётливо понимать, достаточно лишь взглянуть на него: Блэйда будоражит именно близость смерти каждую секунду. Именно в такие моменты он и становится самым живым, настоящим, осознаёт собственное присутствие в моменте. Пусть он даже не может позволить себе разбить транспорт, пока находится на задании - сам факт того, что он подвергает себя опасности и балансирует над ней на самом тонком волоске, пьянит его так, как не способно ни одно вино.

Автомобиль ныряет раззявленный голодной в ожидании пастью глубокий тоннель, подсвеченный красным. Кровавый оттенок ложится на их лица, зловеще подкрашивая их. Прямо как вечеринка в Аду, пускают всех желающих без билетов, но вот выйти удастся не каждому, рискнули - пеняйте только на себя.

- Мы почти приехали, мальчик. Потерпи.

Блэйд продолжает невменяемо улыбаться, но по нему заметно, что он начал успокаиваться, и вообще ничего страшного не случилось. Это был вовсе не приступ Мары, начавшийся абсолютно некстати, в отсутствие рядом Кафки, а всего лишь его личные представления о развлечениях.