Он перестал различать грани между сном и явью.

Сначала сон был как дыхание — вдох, и мир обретал чёткость, выдох — и реальность сползала с костей, оставляя вместо плоти сон. Кэл научился считать эти переходы, держаться за них, как за перила на шаткой лестнице. Но потом лестница рухнула, и он полетел вниз, в темноту, где не было ни верха, ни низа, ни даже самого падения.

Был только песок.

Он сыпался отовсюду — со стен заброшенной многоэтажки старого бизнес-центра, которую Кэл выбрал своим убежищем, когда понял, что город больше не выдержит его присутствия. Сыпался с потолка, забивался в лёгкие, скрипел на зубах, но когда Кэл пытался его стряхнуть, пальцы проваливались в пустоту. Потому что пальцев не было. Или были, но в другом слое реальности, где он всё ещё стоял на коленях в центре атриума, а вокруг него каменные плиты прорастали чёрным мхом, стены плавились и застывали, окна затягивались плёнкой, сквозь которую пробивался не солнечный свет, а звёздное марево чужих снов.

Замок рос из его безумия, как опухоль. Кэл это знал. Но знание ничего не меняло.

Он пытался сопротивляться сну, управлять им. Но стоило ему лишь попытаться изменить ландшафт, местность, нарушить логику сна - и пространство вокруг него взревело, заколебалось, закопошилось щупальцами Хаоса, пытаясь раздавить нарушителя. Никогда еще мир снов не был так враждебен к своему хозяину. Где-то там, в мире, который он условился считать реальным, его тело, наверное, всё ещё дышало. Здесь же он вынужден идти вперед. Ему нужно было добраться до места, откуда исходили волны.

Дорога под ногами была разбитой, будто по ней прошла война, а потом забыла убрать за собой трупы. Ухабы, острые камни, ржавые прутья арматуры, торчащие из земли под немыслимыми углами. Кэл споткнулся, упал, поднялся, даже не заметив боли. Икры ныли, словно он бежал марафон, но он не помнил бега. Помнил только сны.

Они накатывали, точно волны на песчаный берег, и в каждой волне он был кем-то другим. Он был ребёнком, который прячется в шкафу от отца, но шкаф оказывается без задней стенки, а за ней — бесконечная череда других шкафов, и в каждом кто-то плачет. Он был старухой, которая видит во сне умершего мужа и тянет к нему руки, но муж рассыпается пеплом, и пепел забивается под веки. Он был собой — тем Коуэллом, который ещё не встретил Нила, который бродил по миру в поисках себя и находил только пустоту. Он был кем-то, кого не существовало. Он был всеми сразу. Иногда он осознавал, что это сон. Тогда Кэл раздвигал его границы, заставлял себя идти дальше, сквозь сюрреалистичные декорации, сквозь чужие кошмары, сквозь собственное прошлое, которое не было его прошлым. Но чаще он просто жил в этих снах, не помня, кто он на самом деле, не зная, что есть другой берег, к которому можно приплыть.

А потом волны схлынули, и осталась только дорога. Она тянулась бесконечно, как пуповина, связывающая его с реальностью, но реальность была где-то далеко, за горизонтом, заваленным битым стеклом и осколками чужих воспоминаний. Кэл шёл, не зная, зачем. Может быть, потому что останавливаться было страшнее. Может быть, потому что в конце дороги что-то было. Что-то или кто-то.

Он не сразу понял, что это не мираж.

Рука, вцепившаяся в его запястье, была знакомой. Голос прозвучал так неожиданно, так живо, что Кэл споткнулся во второй раз, но упасть ему не позволили — дёрнули, потащили, зашвырнули в темноту подъезда, который материализовался из ниоткуда, прямо посреди разбитой дороги. Многоэтажка, старая, обшарпанная, с выбитыми окнами и граффити на стенах. Стояла ли она здесь всегда и Кэл её просто не заметил? Или она возникла только что, рождённая его отчаянием?

— Нил... — выдохнул Кэл.

Поцелуй был жадным, почти злым, до крови, и кровь была настоящей, Кэл чувствовал её вкус — железо, соль, что-то ещё, что он не мог определить. Руки Нила вцепились в его лицо, не позволяя отвернуться, пальцы вдавливались в скулы, и в этом прикосновении не было нежности — только отчаяние, только страх, только мольба.

Стена за спиной Кэла была мягкой. Она дышала, и это пугало больше, чем всё остальное.

Нил оторвался от его губ на секунду, чтобы сообщить ему о наступающем, всепожирающем Хаосе, которому безразлично что поглощать: сны, память, время. Им нужно выбираться, иначе он сожрет и их.

— Мы во сне, — сказал Кэл и это больше прозвучало как вопрос. Но он знал, что Хаосу плевать на разницу. Он жрёт и сны, и явь, и то, что между. Кэл молчал. Он смотрел в глаза Нила — живые, настоящие, с крошечными золотыми искрами в радужке, которые он так хорошо помнил, — и пытался понять, спит он или нет. Пытался найти тот самый маркер, за который можно зацепиться, чтобы отличить реальность от сна.

Но маркеров не было.

Кэл закрыл глаза. Ему нужно было вытащить их отсюда. Ведь он всегда это умел.

Где-то далеко, за пределами этого сна, за пределами этой многоэтажки, за пределами разбитой дороги и бесконечных волн безумия, его тело лежало на холодном полу заброшенного бизнес-центра. Вокруг него рос замок из кошмаров, и стены его пульсировали в такт сердцу.

Но здесь, в темноте подъезда, было тихо. Тихо и страшно.

И Нил дрожал в его руках, как птенец, выпавший из гнезда.

«Ты же не настоящий», — хотел сказать Кэл.

Но не сказал.

Вместо этого он обнял Нила крепче. Все вокруг - результат всплеска его силы. Это его сон. Его тюрьма. Значит он должен знать как выбраться? — Нам нужно идти дальше, — говорит Кэл. Собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой вязкой тишине. Он осматривает подъезд, но в нем нет дверей - только тёмный пролёт лестницы, уходящей вверх, и такой же тёмный — вниз. Он глубоко вздохнул. Если действовать слишком сильно - она взбесится - словно воспоминание из прошлой жизни. Осторожно, шаг за шагом, он начал сдвигать пласты сна, выискивая тонкую нить пути. Дыхание становится реже. Глубже.

Вскоре в темноте подъезда, на дальней стене, проступил тонкий контур. Бледные, почти невидимые мраморные створки двери - как трещина в пересохшей глине. С каждым их шагом дверь становится четче. Узор на мраморе кажется Кэлу странным, но он не успевает подумать об этом как следует - ветер, ревущий снаружи здания, начинает ломиться в подъезд, воя сотней жутких голосов. Мужчина с трудом открывает тяжелую мраморную дверь и толкает в нее Нила, успев заскочить следом и отрезая дорогу хаосу.

Сначала их встречает запах - сладковатый, с привкусом формалина и цветов. Затем шорох - то ли ветер, то ли легкий шёпот. Следом - очертания мостовой под серо-розовым небом. Словно солнце вот-вот выйдет из-за горизонта, или наоборот, только за него опустилось. Кэл оборачивается, но двери, через которую они прошли, уже нет. Лишь голая стена небольшого здания, из того же мрамора. Нутро подсказывало, что это вовсе не камень, но он не мог понять что.

- Это... - начал он и не закончил. Узкие улочки, мощеные гладким камнем, и резные перила на мосту показались ему знакомыми. Кэл никогда здесь не был, но, возможно, он создал это?