Опора Трансформации
Ложа алхимиков и чародеев, специализирующихся на прикладной магии, т.е. её применении в гражданских, коммерческих и военных целях.
Погодные Техники — одно из основных направлений. Их специально обученные маги-стихийники работают синоптиками, служат на флоте (как военном с применением в морских сражениях, так и сопровождают гражданские перевозки для коррекции погоды). Особыми командами ведут точечное изменение климата в военных, фермерских, государственных и коммерческих целях (орошают поля, иссушают болота для засевов, нагоняют туман в военных операциях, разгоняют тучи перед важными церемониями и пр.)

[intpost]Мероприятия по случаю коронации были в самом разгаре; приёмы, прогулки, турниры, ярмарки… Ллевелла знала, что отдохнуть у неё не получится. Коронация — это не только праздник, но и повод встретиться с видными деятелями и аристократами других стран, обсудить договорённости, союзы, а когда ты представляешь сразу два государства, приходится поспевать везде и всюду. С момента приезда в Вечный Дол прошла какая-то неделя, но она казалась вечностью, слишком много встреч, много разговоров, а ещё сознания то и дело касалась мысль, что по приезду на родину принцессу едва не убили. Воспоминания о покушении Элла всячески гнала от себя, приходилось скрывать эту информацию от общественности, а потому она приветливо улыбалась, поддерживала разговоры, в общем, вела себя так, как подобает сестре короля.

Когда гранадская инфанта попросила аудиенции, то Ллевелла несколько удивилась, но ответила согласием. Она не могла представить о чём с ней хочет поговорить Фиделия Кастро, но предположила, что это нечто важное, а не просто повод познакомиться двум принцессам. Конечно, она сразу навела о девушке справки, но мало что удалось узнать, лишь слухи о дурном нраве и слишком вольном поведении, но это почти ни о чём не говорило. «То, что слишком вольно для Гранады, в Дол Галадрине назовут обычным вторником». Лучшим местом для встречи Элла посчитала один из садов Закатного дворца и заранее дала распоряжение, чтобы девушку проводили, когда она приедет.

Очередной раз проверяя завтрашний доклад для Саммита, Элла не заметила, как пролетело время. Было велено предупредить гостью о небольшом опоздании, пока она приводила себя в порядок. Собранные в тугой пучок волосы были распущены и спускались по спине мягким водопадом, строгий наряд сменился на бело-золотое платье на тонких лямках, шрамы на теле, как и яркие веснушки на щеках и носу были спрятаны магией иллюзий.  В Белой Башне она не скрывала своих ожогов, ни старых, ни тех, что иногда появлялись на руках после экспериментов, но в Вечном Доле всё было иначе, здесь ощущаешь себя так, будто находишься на столе ученого, который собрал консилиум – за тобой неустанно наблюдают, всё подмечают, обсуждают. Это раздражало, но таковы реалии дворцовой жизни. «Пора».

Принцессу положено сопровождать фрейлинам, но как только Элла начала карьеру в магической академии, то необходимость в них отпала, к её радости. Она их не любила, много болтают, охочие до сплетен, не всегда умны. Теперь её сопровождали два гвардейца Белой Стражи и личный секретарь, который, по иронии судьбы, был болтливее всех фрейлин Закатного дворца вместе взятых.
Ллевелла неспешно вышла в сад, выражение её лица было несколько отрешённым, будто бы она пребывала в собственных мыслях. Тонкие пальцы рук касались кустов с цветами, кончиков листьев, нежных лепестков. Здесь было спокойно и умиротворённо, самое то для беседы.

Как только девушки оказались рядом, то их представили друг другу. Элла повернулась к стражам и секретарю и коротко кивнула, Даэрил, поняв знак начальницы, убрался подальше, чтобы не мешать разговору, гвардейцы тоже отошли, но о своих обязанностях не забывали, осматривали территорию, несмотря на заверения принцессы, что в Закатном дворце она в безопасности.

— Рада приветствовать, Ваше Высочество, — Ллевелла слегка склонила голову, зоркий взгляд заметил следы ожогов на руках Фиделии, это вызвало мягкую улыбку, у неё иногда тоже появляются такие, — вы впервые в Анор-Эннорате? — аккуратным жестом она указала в сторону длинной тропинки, над ней возвышались деревья, кроны которых облепили каменные арки, пряча их от посторонних глаз, приглашая гостью на прогулку. — Признаться, ваша просьба об аудиенции была несколько неожиданной.

[intall]Ночи были полны тревоги, и то тут, то там за окном в ночи виднелись всполохи пожаров, охвативших столицу. Сумрак мешался с беспокойством так, словно они были любовниками перед апокалипсисом, и не оставалось здравого зерна в их отношениях, и безумие охватило эльфийский народ, расколов его на множество осколков, теперь разбросанных по Аннор-Эннорату в полном хаосе. Она выбрала путь исцеления, надеясь, что покажет пример собственным невмешательством, что сможет показать путь, где возможно залечить душевные раны и собрать воедино раздробленный волнениями народ. Она стала одним из столпов Опоры исцеления, неся спокойствие и мудрость на вытянутых руках, и ласковая улыбка не сходила с её губ, даря утешение и успокоение израненным душам.

Она находилась у окна, сидя на каменном подоконнике, и ночной ветер шевелил лёгкие занавеси и пряди серебристых волос, освежал лицо и напоминал, что всё таки ночь — время для сна, и мысли должны уйти прочь, дав возможность отдохнуть, восстановиться, чтобы можно было двигаться дальше. Но Риольта не могла уснуть, сна не было ни в одном глазу, хотя день был суматошный. Её дом, её родная обитель — Жемчужная резиденция — стала прибежищем раненых и обездоленных, множество страждущих нашли в нём своё прибежище, спасаясь от беспорядков и расправы над неверными. Жемчуга стали символом безопасности и спокойствия, от света в их доме исходило ощущение мира и спокойствия, и сама княжна вместе с Архонтом старались соответствовать создаваемому ощущению.

Но живот предательски крутила тревога, она свивала внутри свои змеиные кольца, заставляя хмуриться прекрасное личико и прорезать переносицу глубокой морщиной. Она устало закрыла лицо руками и тяжело вздохнула. Усталость на миг сковала тело, превратив Риольту в скорбящую статую, но вскоре в коридоре послышались торопливые шаги, и элдриэ собралась с духом, сжала кулачки, прогоняя остатки отчаяния, что смогло овладеть её сердцем, подняла гордо голову и обернулась.

— Госпожа, — поклонился слуга, — к нам привезли Его Милость Андалира Дома Турмалина, — он замялся на миг, но выпалил, — Он плох, совсем. Без сознания и потерял, по видимому, много крови. Прошу, без Вас, Ваше Сиятельство, совсем никак.

— Конечно, — она смогла мягко улыбнуться, плавно встала, будто бы скинула с себя цепи, расправила плечи и поспешила вслед за слугой, туда, где расположились палаты врачевания.

***

Риольта просто молча смотрела на рану, поджав губы. Сказать, что всё было плохо — не сказать ничего. Не будь эльфы искусны в медицине, ногу Андалира попросту ампутировали бы, даже не стали думать над тем, что что-то в этой ситуации можно сделать иначе. Но Риольта не просто так была одним из самых искуснейших целителей Опоры и славилась не только своими Иллюзиями. Было бы время, было время! Столь драгоценное и столь необходимое сейчас, оно уплывало из рук, высыпалось, как мелкий морской песок, и его уже собрать обратно в пригоршню, не обернуть вспять. Оно сейчас было не на стороне Андалира, Риольте же требовалось всё её искусство и все знания Опоры, чтобы спасти ногу Его Сиятельству любой ценой.

— Позовите сюда Исфириэль и Райун, скажите, что все их дела по срочности сейчас меркнут. Если спят — вытаскивайте из кроватей, идите же! — Она махнул рукой и вернулась к своему больному. Требовалось оценить, что вообще случилось, чтобы понять — куда ей двигаться дальше. Риольта положила ладонь на горячее плечо Андалира, — Прошу, только не уходи от нас! Будь сильным, мы справимся! — Она не была уверена, что даже вложив магию в свои слова, тот услышит её, сможет найти в себе силы бороться до последнего и не отпускать нить жизни, из которого соткано его полотно.

Через время рана уже была обработана и стало ясно — распоротой плотью всё не обошлось, вся кость была в мелких трещинах, которые вот-вот готовы были разорваться переломом. Придётся кому-то долго лежать в постели прежде чем лекари позволят вообще шевелить ногой. Радостные мысли — отметила для себя княжна, коль уже думает о выздоровлении Андалира. Она так сильно сосредоточилась над тем, что нужно аккуратно очистить рану от тряпок и мусора, вытащить осколки кинжала на столько, на сколько это возможно. К вящему сожалению Риольты пару осколков оказались столь глубоко, что были разве что видны порезы от них, и чтобы их извлечь, пришлось бы расширять и так обширную рану. Позволить себе это сделать элдриэ никак не могла, ведь сын княжича потерял слишком много крови, и считай каждая капля теперь была на счету.

Зашивать было долго, скрупулезно, каждый лоскуток кожи к лоскутку, каждую мышцу ставя на место, но всё равно, даже после после тонких эльфийских манипуляций рана выглядела на редкость безобразно с множеством швов и одной огромной гематомой. Княжич так и не пришёл в себя, и минуты и следующие часы сейчас были просто решающими — слишком уж тяжело и прерывисто он дышал. Девушки то и дело заменяли ему компрессы на холодные — до того горяча была его кожа, и приходилось иногда держать приходившего в себя эльфа, чтобы он не тревожил больную ногу. Ночь прошла тяжело, все следили за ним так, будто бы это был королевский отпрыск, стараясь каждое изменение подмечать и предпринимать действия. Один раз Андалир так дёрнулся, что швы пришлось накладывать заново — там, где это было возможно.

К утру все успокоилось, и Жемчужина уронила голову на грудь, провалившись в беспокойную дрёму, то и дело просыпаясь и с беспокойством смотря на Андалира.

—  Я верю в Вас, верю в Ваши силы, — шептала она, — Вы правитесь, Вы выкарабкаетесь, Вы сильный мужчина, — и снова проваливалась в сон, иногда вновь выныривая из него , смотря на больного, шептала молитвы.[/intall]

[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:614px;height:244px;" width="614" height="244" src="https://music.yandex.ru/iframe/album/3211632/track/26918475">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/album/3211632/track/26918475">See You Again</a> — <a href="https://music.yandex.ru/artist/48300">Wiz Khalifa</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

Магия всегда была для нее отдушиной. Это то, что не требовало от нее жертв и испытаний, то, в чем она была уверена, и то, что было с ней всегда, не смотря ни на что. Меллериль находила в плетении покой и равновесие, которые были недоступны ей в обычной жизни, где постоянно все шло не так.
Возможно, не будь она в юности так сильно охвачена мыслью служить правосудию, что тяжким бременем нес Дом Обсидиана, она бы так и осталась в Башне, посвятив себя исследованиям. Помнится, в год ее выпуска преподаватели знатно присели девушке на уши, говоря о карьере и успехах, которые дома ей не светят. Глуха была Мелл к их словам. Как в общем-то и все подростки.
Идеалы были превыше здравого смысла, а дальновидность ограничивалась романтизированными образами, которым суждено было разбиться после первого же задания. Одно лишь упрямство не позволило развернуться и уехать обратно в обитель магов, позорно признав чужую правоту. Уж лучше смерть.

Впрочем, Башня для чародейки не осталась в прошлом. Испытывая непреодолимую тягу и интерес к природе плетения и его возможностям, Мелл так или иначе возвращалась в эти стены, тратя свое редкое свободное время на помощь в исследованиях. Для того, чтобы возглавлять их или же участвовать в различного рода экспедициях, у нее, к сожалению, совершенно не хватало времени, однако определенный вклад девушка все же вносила. Хотя, могла бы, конечно, намного больше…

В эту экспедицию Меллериль отпрашивалась, как настоящая школьница, впервые решившая, как взрослая, отправиться в соседний город. Не потому что беспокойные родители не желали отпускать дочь в столь дальние края, а потому что беспокойное начальство не видело рациональных причин позволять ей покинуть княжество на такой неопределенный срок.
Пришлось подключить все свое обаяние и собрать все имеющиеся аргументы в кулак, а также заблаговременно подыскать себе замену, которая справится с напором сомнений и недовольств. Но так или иначе, к экспедиции леди Оникса все же присоединилась.

---

Корабль отошел на рассвете, размеренно покачиваясь на легких волнах. Погода для начала путешествия была прекрасная: ни тени облачка, спокойный ветер, который подгонял их судно вперед, и теплое солнце, что грело палубу, на которой удобно расположилось большинство экипажа.
Меллериль, гордо пряча внутри свою маленькую тайну об отношениях с морскими водами… да и не только морскими, опасливо держалась подальше от бортов. Чем она думала, когда сунулась в плавание? Вопрос интересный и требующий размышлений, потому как вот так сходу Мелл бы на него не ответила. Цель экспедиции настолько ей глаза застила, что девушка решила взглянуть своим страхам в глаза. В конце концов, ей же не вплавь предлагается догрести до места, а всего лишь тихо и мирно сидеть в каюте, пока они не причалят.
Собственно, поэтому первые часы их путешествия эльфийка провела больше внутри судна, слушая бесконечные подробности предыдущих вылазок господина Морнина, который нашел в ее лице новую жертву, пребывающую в ужаснейшем неведении о его успехах. В какой-то момент Мелл поймала себя на мысли, что вот конкретно сейчас идея вывалиться за борт перестала ее пугать. А спустя еще пару мгновений возникло непреодолимое желание утянуть за собой туда и рассказчика.

К вечеру, когда все уже наконец разбрелись по своим делам, а господин Морнин наконец освободил ее из своего словесного плена, Мелл нерешительно поднялась наверх и замерла в дверях. Качка ее немного утомила и хотелось просто подышать свежим воздухом, однако подняться на палубу в одиночестве, когда там уже темно и никого нет…а ты все еще, как и несколько часов назад, не умеешь плавать… настолько Меллериль в себя не верила. Потому и стояла на ступенях, вцепившись руками в поручни и решив, что подышать можно и здесь.
Легкие одежды развевались на ветру вместе с густыми локонами. Морской воздух сделал их совершенно непослушными, так что чародейка уже даже не пыталась их собрать, позволив им пышной копной лежать на плечах. Было так тихо и спокойно, что нутро с непривычки сжималось. Может, все-таки вернуться? Мелл задумчиво подняла голову, завороженно смотря на появляющиеся звезды. Еще чуть-чуть постою…

В эти часы юноша искренне жалел, что не обучен совершенно никакому целительству.

И потому каждый из тех часов превратился для него в молчаливую пытку, пожирающую изнутри хуже любых стрел, мечей и трезубцев. Во многом Ноантис обвинял отца, сторонился его общества и сближаться с ним не хотел. Сегодня все перевернулось. Винить Ноа начал лишь себя, полностью, справедливо принимая на себя этот груз.

Если бы он не пошел никуда.
Если бы не проявил свой характер.
Если бы...

История, увы, сослагательного наклонения не знала, а потому ему только и оставалось, что мерить шагами коридор, в который раз отмахиваться от лекарей с их предложениями и даже требованиями "Вам нужно лечь". Не нужно ему никаких "лечь". Ему и сесть-то было невозможно - настолько глубока была его душевная рана, которую сам же себе и нанес своим идиотским поведением.

Ноа было интересно - думал ли отец прежде, чем броситься на его поиски? А если думал, то...сколько? И окажись они в противоположной ситуации, то что бы сделал сам юный океанид? Сейчас он даже подумать ни о чем подобном не мог. Все мысли Ноантиса смешались в один большой комок болезненного беспокойства и страха. И даже после того, как его уверили, что рана не смертельная, а целители быстро поставят отца на ноги, унять эти ощущения было невозможно. Их подпитывал гнев - подпитывал щедро, богато. Гнев на ту ублюдочную сухопутную стрекозу, на его мелкого помощника, которого там же и задержали (хотя у Ноа было дичайшее желание втоптать мерзкого подельника в ближайшую лужу и не отпускать пока тот не задохнется), на третьего из тех фей...И на самого себя. Больше всего на свете.

- Господин Ноантис? - голос вырвал океанида из размышлений - он сидел за пределами отцовских покоев. Не пускали. Так что же? Он сидел под дверью и едва не уснул прямо на пороге, опершись о массивное дерево.

Резко вскинув голову, Ноа поймал взглядом силуэт той самой девушки, которая наведывалась к отцу после его ухода.

- Что там? Скажи мне! - он хотел было подскочить, да силы в ногах не было, поэтому просто дернулся, протянув руку и загораживаясь как от солнышка. Да только вот за окнами давным-давно стемнело, а усталость накатывала сильнее, чем обычно. В руках у девушки был небольшой поднос, но не с лекарствами или колбочками, а с...

"Еда? Это..."

- Вам нужно поесть. Лекари говорят, это обязательно в вашем...состоянии, - девушка едва заметно улыбнулась, протягивая океаниду поднос с несколькими маленькими пиалами. В них были как порции морских деликатесов, так и овощи с фруктами неведомого Ноа названия.

- Не хочу, - Ноа почти отмахнулся, отворачиваясь в сторону. Он не мог думать ни о каких яствах, когда за стеной тот,  кто сполна пострадал за него сегодня. Из-за него.

- Поешьте - и я попрошу, чтобы вас пустили внутрь, - выдержав небольшую паузу, промолвила эльфийка.  Она все еще настойчиво держала тарелку перед Ноантисом - но на почтительной дистанции. А вот это подействовало. Ноа, конечно, про себя ругался весьма грязными словами, но сил ругаться вслух у него просто не было. Когда  с едой было покончено, океанид поднялся, держась за дверную раму, и мотнул головой в сторону ручек.

- Впусти.

Он не волен был здесь приказывать и распоряжаться - статус не тот.

Но в этот раз никто не стал его останавливать и осаживать. Все все понимали.

***

Ноантис не знал, когда сознание уплыло. Не запомнил позы, в которую провалился. Но шаги его были тихими и легкими, как будто боялся разбудить лежащего на кровати отца. Еще утром они готовы были вгрызться друг другу в глотки, а теперь...Стало вдруг так тихо, словно ничего и не было. Лишь свободный ветер за пределами этих стен напоминал о том, что они все еще живы. Что реальны. И что роднее друг друга у них никого не осталось.

Он не видел никаких сновидений. Просто блуждал в тумане, слишком спокойном, чтобы быть правдой. Даже дышал в этот раз тихо, а пробудился от касания не сразу. Чуть задрожали веки, дернулись слегка кончики пальцев...

- М-м-м?..

В горле было очень сухо и все еще ощущался привкус какого-то из местных фруктов на языке. Тяжесть чьей-то ладони. Глаза в  полумраке залитого лунным светом помещения. Ощутимая боль в ногах - ведь Ноа просто уснул, положив голову на край кровати, а ноги так и оставив на полу. Бороться со сном он пытался - вначале. Когда слушал чужое дыхание, наблюдал за тем, как вздымается грудь. Боялся прикоснуться, видя отпечатки тревоги на отцовском лице...

"Это же ты виноват, что так случилось".

Ноа, едва открыв глаза, ощутил довольно сильное смущение, как будто...Да, как будто мир перевернулся и сейчас перед ним не его вечно холодный и занятой отец, а кто-то по-настоящему дорогой. И этот кто-то жизнь готов был сложить ради спасения своего сына.

- Прости, я не заметил...я долго ждал, пока ты проснешься, а тебе пришлось... -  юноша отстранился, отводя взгляд в сторону. Как же невероятно тяжело ему было подбирать какие-то слова сейчас. Хотелось просто молчать, но таким образом переживания никуда не уйдут. А чтобы избавиться от них, нужно хоть что-то сказать, выпустить их на свободу. Хотя бы ненадолго. - Я боялся, что ты погибнешь...там...Лекари сказали...что еще бы несколько сантиметров ниже и...

Говорят, что мужчинам негоже плакать и что это все женский удел, но юный океанид был страшно близок к тому, чтобы заплакать прямо сейчас. Накопившаяся усталость и переживания навалились на него разом, потому он сейчас вовсю отворачивался, стараясь не смотреть на отца. Повязка на его груди и общее состояние только усугубляли положение, напоминая Ноа о случившемся и о том, что все это произошло по его вине.

"Только не сейчас. Ты сделаешь ему больнее. Понимаешь?
Скажи же хоть что-нибудь..."

- Спасибо, что...пришел за мной, - если бы мог, Ноантис сказал бы больше, но слова совершенно не хотели идти на ум. А голос дрожал так сильно - так же, как и ладонь, оставшаяся лежать на кровати. Моменты подобной слабости Ноа мог показать лишь двоим людям в своей жизни.

Теперь - троим.

Потрескивает щепа брошенная в начавший тлеть камин, движение воздуха вырывает алый лепесток пламени из вороха углей и тот кидается на сухое дерево, цепляется за него жадно и разгорается. Склонившись к железной решетке камина, с лицом едва освещаемым слабым огоньком, молчаливый мужчина — сегодня он бледнее обычного — стучит указательным пальцем по стенке стального бокала украшенного виноградными гроздьями. Не лезет в горло хорошее вино и чуть не проливается на пол и мягкую звериную шкуру брошенную под ноги от слишком сильного удара отметившего ещё одну минуту. Крики давно иссякли, осталось только тяжелое и сиплое дыхание его подруги и возлюбленной, редкие протяжные стоны растекающиеся по камню и дереву дома, стекающиеся сюда, вниз, в комнату прямо под её спальней. Адора уже много часов в родах, давно пересекло черту полудня солнце и теперь медленно идёт на закатное закланье. Знавшую своё дело седую comadronas роженица выгнала с гневными криками, обвиняя ту, что она совсем не помогает и оставшись наедине с Октавио, дожидаясь в его объятиях приближения новой схватки, коротко и тихо обронила: «— Я это чувствую, с ребёнком что-то не так.»
— Не хочу чтобы рядом был кто-то посторонний, кто-то кроме тебя, — побледневшие, скользкие от пота пальцы мнут ткань тёмной рубашки на груди мужчины, — Ты справишься?
— Конечно, — смуглые пальцы в грубых мозолях с величайшей осторожностью, и всей нежности на которую способны, убирают от лица мокрые пряди волнистых волос, освобождая на блестящем от влаги лбу место для долгого поцелуя, — Думаю я видел достаточно крови и страданий, как-нибудь переживу.
Адора Торрадо смочила тряпку в прохладной воде оставленной в ведре прямо у её кровати, водрузила отяжелевшую тряпицу на лоб и глаза. Мокрое от пота и крови тело липнет к простыням. Простыни пропитались насквозь, налились тяжестью телесных жидкостей измученной первым разрешением бремени женщины. В комнату едва проникает свет и свежий воздух, воздух тяжелый от сырости и железа крови, окна прикрыты, зашторены плотно, как она того и пожелала. Пытаясь выровнять дыхание, не дрожать на каждом вдохе и выдохе, как предсмертный в горячке, облизав солёные губы, Адора пытается вспомнить имена богов, духов, которым ещё не возносила молитвы. Осталась только одна, почти забытый дух, древний, но ещё быть может живой и памятный, по глупым бабским историям и поверьям обитателей глубинки. Дух озёр и рек, покровительница матерей, имя которой было переписано, стёрто, а потом забыто, но уважение к которой, к воде жизнь дающей, передаётся от матери к дочери.
— Если ты и правда есть, ещё помнишь меня, помоги мне, умоляю, — слабеющим, сипнущим от отчаяния голосом, вкладывая в каждое слово и боль и жажду жизни, молит Адора, чувствуя, как закручивается под чревом и растёт боль, наливаются силой уставшие мышцы, предвосхищая, что ей пора взять себя в руки, набрать побольше воздуха в грудь и попробовать ещё раз. Толкнуться самой от скользкой простыни, приподнимаясь, толкнуть нутром тяжелого и неподвижного ребёнка, преодолевая пламенеющую и разрастающуюся между ног боль смоченную свежей кровью.
Тревога Адоры оказалась пророческой, но никто не уделил ей должного внимания, в первую очередь она сама. С ребёнком что-то не так. Ребёнком? На алеющих простынях, покрытых неровными пятнами, от розового до тёмно-багрового, пытаясь прижать к себе и принять привычное положение, согреться, лежит нечто, ещё связанное с ней дрожащей в такт пульсу и перекрученной нитью пуповины, по которой течёт их кровь — единая у матери и дочери.
Кожа на маленьком теле такая тонкая, что женщина видит отчётливо линии сосудов, пульсацию крови бегущей по ним, мягкие комки желтоватого жира, линии мышц покрытые фасцием отливающим синим перламутром и чёрным. Под закрытыми, даже без намёка на нижнее и верхнее, веками сплошное молочное полотно ока. Движутся хаотично блёклые недоразвитые глаза, пытается шириться провал невидящего зрачка. Судорожно дрожит высокая острая грудка, выпирает каждая косточка рёбер и прямо ними, вжимаясь в грудину, виднеется серый мешок пустого желудка. Раззевается беззубый чёрный рот и грудь опадает. Повисшую тишину наполняет собой высокий и надрывный нечеловеческий крик звучащий в два голоса, лишь подражание плачу младенца ощутившего вес собственных лёгких раскрывающихся всё шире, и плач терзаемого хищником живьём птенца зовущего на помощь. Дрожащие руки со скрюченными от сведённых мышц пальцами тянутся к тельцу, в ладони ложится незнакомый вес, холодные ладони заполняет тепло, губы женщины поджаты, дрожат, как перед истерикой. Адора не может поверить своим глазам, на которых наворачиваются крупные и горькие от соли слёзы, коже, которой чувствует каждый вдох и удар сердца, ушам, терзаемым омерзительным плачем. Чувствуя, что вот-вот захлебнётся в собственном дыхании и слезах, запрокинув голову, ловя ртом воздух так, что колышется налитая молоком грудь и живот который опадёт еще не скоро, как утопающий она ловит момент чтобы позвать на помощь.
Пальцы Октавио прижимают к ладоням отпульсировавшую пуповину, перерезают её ножом и толстая шерстяная нить обхватывает основание пуповину у живота ребёнка. Ему невозможно смотреть на возлюбленную, на то, что породил их союз, и он смотрит на свои перепачканные руки, на острие ножа, своё отражение в грязном лезвии, пока не замечает движение рядом. Дрожащую руку что тянется к нему, не в поисках утешения, поддержки, его силы, она тянется к ножу, взирая на него пустым бессмысленным взглядом остекленевших карих глаз.
— Нет, Адора, не бери грех на душу, — с усилием Октавио прячет лезвие складного ножа, убирает его за пояс, куда больших усилий ему стоит сохранять лицо и спокойствие в голосе, когда в душе всё выворачивается от непонимания, ужаса, отрицания и бессилия.
— Что нам делать? — сипит севшим надломившимся, как и её дух, голосом женщина, прикрывая тканью новорожденного пищащего уродца.
— Я… я не знаю, — не поднимаясь с колен, упираясь локтями в матрас, складывая ладони вместе, в кулак у лица, тихо отвечает мужчина, — Кто это, Адора?
— В смысле кто? Ты о чём сейчас вообще? — говорит быстрее и тише, словно их могут услышать, Адора, — Это порождение Скверны, Октавио!
Прикрыв глаза, трусливо и малодушно, отец смотрит на дочь через узкие щёлочки почти сомкнутых век, затаив дыхание, замерев, наблюдая за движением маленькой руки хватающей воздух в надежде натолкнуться на родительскую руку и крепко вцепиться в неё. Он был бы последним лжецом если сказал или подумал, что не было слабости, задушенного порыва протянуть руку, подать указательный палец. И что тогда? Позволил бы ей никогда не отпускать его? Горячо за глазами и тяжело, попросту нечем, дышать, собирается в уголках глаз влага и Октавио смахивает её, уверенный, что слабость его осталась незамеченной.
— Что это не человек я вижу. Я тебя сейчас о другом спрашиваю, — повышает голос Октавио поднимая взгляд на возлюбленную, жёсткий, отстранённый, каким он никогда не смотрел на неё.
— Нет… Нет! Это не ребёнок, это не мой ребёнок! — сквозь дрожь и слёзы пробивается нервный смешок, первый, за ним второй, — Ты верно издеваешься надо мной?
— Тише, ты её пугаешь, — ему приходится взять ситуацию в свои руки, подхватить ребёнка, не касаясь кожи, через ткань, подняться, поднести ближе к дрожащей Адоре размазывающей липкие дорожки слёз по щекам, — Покорми её, чтобы не кричала.
— Её? Её?! — Адора делает быстрый прерывистый вдох, оборвавшейся в самом начале, так что воздух встал где-то у самых лёгких и вышел обратно с всхлипом, — Это мерзость, Октавио. Чудовище!
Ему приходится помочь ей, через силу, приложить ребёнка к ноющей под собственной тяжестью груди, чувствительному и болезненному соску, прижаться грудью к мокрой спине Адоры, гладить её по плечу, пока она дрожит и ходят вверх-вниз мышцы горла в позывах отвращения и физического отторжения, рвоты, пустой и порожней, оседающей на корне языка кислотой и горечью сока пустого желудка. Пока обхватив губам темный сосок его дочь, мерзость, что может быть первый и последний раз в жизни чувствует тепло тела, его и её запах, познаёт покой и сонливость от полного желудка.
— Октавио, забери это, я больше не могу, — скулит Адора, когда тело её кренится вниз, накрывает собой мерзость, нависает над ней, говоря намного больше чем могут выразить слова, — Октавио, мне больно, пожалуйста, Октавио!
Руки мужчины скользят под её тело, перенимают ношу из её руки в свои, поправляют ткань, собирая раскиданные бессильно маленькие руки и ножки, поджимая их к телу, пеленая неумело, но уж как получается. Уже готовый уйти, оставить женщину одну, не уверенный, что она не сделает ничего и уж тем более, не сделает ничего с собой — никогда он не видел её столь эмоциональной, живой — вопрошает:
— Что-нибудь ещё?
Если сеньора Торрадо умрёт в родах или сгорит в родильное горячке, у простой девушки служанки может быть шанс на хорошую жизнь, надо только оказаться рядом, вовремя, да утешить безутешного мужчину. Своего шанса сеньорита упускать не намерена.
— Да. Отпусти служанку, не хочу чтобы кто-то узнал, тем более она, — выдыхает Адора и падает бессильно на кровать, затылком ровно между двух подушек, — И ещё кое что, Октавио, я очень хочу пить и есть. Принеси что-нибудь.
Октавио спустился вниз как вор, огляделся, прислушался, и ни одна ступенька не скрипнула под его ногой, уже внизу он распознал тихий стук деревянного каблука и в спешке спрятал ребёнка в корзине, накрыл небрежно грязной тканью собранной к стирке. Молодая служанка смотрит на сеньора Октавио как всегда, с уважением и обожанием, словно не замечая тяжкого удушливого запаха пота обволакивающего его, бледности на смуглом лице и животного страха в глазах
— Вы можете быть свободны, — кашлянув, чуть строже обычного, передаёт распоряжение Адоры Октавио.
— У сеньоры всё хорошо? — робко, кокетливо клоня голову на бок уточняет из вежливости служанка.
— Да, за неё можете не беспокоиться, я останусь с ней, даже если она будет пытаться прогнать меня, — отшучивается Октавио.
— А она будет, — шутливо замечает служанка, — Могу я забрать с собой бельё на стирку?
— Нет, сеньорита, в этом нет никакой необходимости.
— Тогда до скорой встречи, сеньор Веласкес.
Разговор проще некуда, а с него семь потов сошло, ткань и кожа одежд прилипли к его собственной коже ставшей до боли чувствительной, хвостик волнистых волос прилип к взмокшему затылку и шее. Вернувшись к корзине, тихой и безмолвной, без единого движения, он осторожно убрал край ткани. Живая. Облегчение смешивается с болью, сливается с ней в нечто целостное, неделимое, что не выкорчевать из души, не очистить в огне, не утопить в вине. Чувство глубокой утраты. Убирая ткань, вновь беря её на руки, Октавио Веласкес не может дать ответа на немой вопрос. Рад он или разгромлен окончательно. Рад тому, что она жива, дышит и морщится сонно маленькая мерзость, или горе его лишь сильнее от осознания того, что чудовищное порождение Скверны и его семени не задохнулась под тяжестью бездумно брошенной сверху ткани.