— Не такой я себе службу при царе-батюшке представлял, — вздыхает в родных стенах боярского елизаровского имения изрядно уставший за сей шебутной день Феденька, уместив на сложенные руки голову да с некоторой тоскою в голубых очах взирая на уличные виды, потемневших от опустившегося вечера, сквозь витражное оконце с приоткрытыми ставнями. Смеется на слова сына младшого в густую бороду Алексей Данилович, изволивший испити анисовой водки, которую изготовила для барина своего кухарка их, Акулина Степановна, кажется, тем самым усмехаясь над наивностью Феденьки, и задает для дальнейшей беседы ожидаемый вопрос, который так и просился вырваться с полухмельных грубых уста для того, чтобы не то озадачить юнца непокорного, не то привести к ответу явному. — А чего ты ожидал? — на что ведет плечами заместо дельных объяснений Федор, показывая в безмолвии наступавшем в озаренной редкими свечами светлице тем самым озадаченность. — Думал по глупости я, что опричнина не за просто так братией зовется, что и в самом деле мы друг за друга горой стоять должны супротив государевого врага. Неужто все это ложным является для красного словца? — и ведь это он еще про Малюту не сказывал еще ( думал, что его это личная проблема, и нечего в нее семью свою впутывать, все по уму решив ), но как не к нему, батьке своему, за советом мудрым обратиться, тем паче в отсутствии более привычной опоры в лице Петьки дома, который остался в слободе на ночной службе? Да и который, словом, и не знал ничего сам об этом, старательно избегая и не ввязываясь во все хитросплетения более старших опричников по чину и титулу. Посему, ответа старшего Басманова не дожидаясь, оборачивается на скамье к нему Федор полностью, рассказ свой зачиная. — Тут случай такой вышел, что ненароком я подслушал около подвальной двери то, о чем Малюта с Матвеем шептались в своих темницах, покуда глаз любопытных при них не было. Оболгать они хотят опричника, который явно не причастен к покушению на Иоанна Васильевича. А что делать, заведомо зная об этом — ума не приложу.

Молчит после исповеди прошедшей немного Алексей Данилович, переваривает услышанное так, будто ему самому удалось намедни это пережить, да, чтобы легче пришлось, наливает в задумчивости стопку и опрокидывает ее в себя залпом, заедая вечернее пьянство свое свежим огурцом, присыпленного крупной солью. После чего, вздернув густые брови, и чуть раскинув ладони в сторону, выносит свой вердикт, правды не боясь. — Верно ты говоришь, Федяша. Не про братию опричнина наша, каждый здесь сам за себя. А что Малюты касаемо, то пес он плешивый. Не имей с ним никаких дел. И поступай по собственному уму, не живи чужим. Иначе будет тебе судьба, как у того самого Хомяка — до конца века своего быти в чьей-то тени, — поняв теми самыми изъяснениями и откровенными словами об опасной повинности в опричнине ( а чего ты хочешь от служения у самого государя за пазухой, Басманов? ), что стоило Федору принять решение не по отцовской указке, а по воле молодого и горячего сердца, встает с насиженного места с тяжким вздохом на губах и, помятуя о том, что ко сну пора отбыть, направляется чрез всю комнату в коридоры, покуда не ловит его Алексей за рукав, смиряя сына младшего своего суровым взглядом. — Не будь как Петр, Федя. Слышишь меня? Знаю я, что есть у тебя норов, да непростой. В том и может быть сила твоя. Не позволяй собой никому помыкать и вертеть, как кому только вздумается. То допустимо Ивану Васильевичу, как владыке нашему царственному, но более никому, — рассеянно проморгавшись и кивнув, будто невпопад, высвобождает ненавязчиво из отцовского захвата Федор, продолжив свой путь на второй этаж в свои покои.

В просторные комнаты, где окромя древесины приятно пахло свежими луговыми цветами в кувшине ( они так напоминали о нежности его покойной матушки Катерины Михайловны ), он входит не один, а со своими верным холопом Демьяшкой, которого зовет за собой Басманов, случайно столкнувшись с ним до этого в горнице. Упав пред зеркалом на табурет, приказывает он слуге верному сделать расслабляющие растирания головы и плеч, как Тешат умел это делать по обыкновению, познав привычки господа своего вдоль и поперек для того, чтобы избавить того от вереницы мыслей неспокойных да как можно скорее помочь уснуть. Ведь негоже будет утро проспать от усталости навалившейся и опоздать без злого умысла к обедне ко двору государеву. Что несомненно тоже очень важно — так это не забыть в суматохе прихватить пирогов Акулины Степановны для Петьки, которые Федор клятвенно обещался старшему братцу привезти с собой.

Не позволяй никому собой помыкать.
Твой непростой норов...
... в этом твоя сила.

По обеду в Александровой слободе было шумно, как и всегда оно было. Оставив свою вороную в общих конюшнях, находит Феденька братца своего большого да ' шалопутного ', как любил называть Басманов Петра в отместку на его непутевого, обращенного непосредственно к Федору на все его детские выходки и хулиганства, на крыльце, с легкостью перекидывая суму с домашними гостинцами ему на плечо. — Все, как ты просил. Побольше с мясом, поменьше с яйцом и луком, — поблагодарив, вопрошает Басманов о здравии их батюшки, на что уверяет Федька, что все хорошо и здоров их отец родной, как кремень. Вероятно, допросил бы Федор еще о слухах последних, что были слышны в Александровом дворце в последние часы, покуда сам он отсутствовал в недалекой их вотчине, как вдруг их прерывает появившийся ни с того ни с сего около тех же самых ступеней слободских Скуратов, которого думал до последнего младший опричник стороною в лишний раз обходить, дабы не накликать ненароком на самого себя беду, но, увы, несчастие в сей раз нашло его само. Решив схватить ситуацию в свои руки, Петя подталкивает немного Федора, кажется, стараясь задурить голову палачу государеву и сделать вид, что будто им вдвоем в срочном порядке стоило отправиться по своим делам. Однако прерывает их возможный побег Григорий Лукьянович, окликивает он Федьку и, ближе подойдя, оттягивает сейчас его в противоположную от Петра в сторону, опираясь на важность их разговора.

Слушать Малюту Скуратову Федору было неприятно. Более того, не скрывал он этого изломами в испуганном возмущении бровей своих черных, явно пораженный от мотивов его клеветничества, которые заключались в двух простых и понятных ' а что такого? ', ' в этом ничего страшного нет '. — Как же это? Невиновного под твой топор? А истинный возможный подручный Калиста Василича — и на свободе может разгуливать, верно ты твердишь? Нет, не по мне это дело, — это так он самодержавцу своему служит? Так защищает? Да за доской гробовой он тогда такую опричнину видел. Верно говорит его батюшка: здесь каждый сам по себе и на своем уме, коли не хочешь, чтоб шакалы озверелые растерзали тебя однажды на части, то и не смей им давать на то повода малейшего, будь сильнее их. Посему Феденька молчит и более не молвит и слова, покуда Малюта не оставляется его в покое и горделивом одиночестве. Раз уж его сила — в его норове, то и мириться с этим не будет, а примет статуты этой совсем не забавной по духу игры, но в свою пользу. Не станет испуганной подзаборной шавкой, как остальные, не заскулит в темени своей будки, будучи прибитым к месту на короткой железной цепи. Никто не закроет ему рта. Федор Алексеевич Басманов станет жить так, как посчитает нужным. Во имя себя, во имя рода Басмановых, во имя Иоанна свет Васильевича.

они сидели в тени старой сакуры, на облюбованной ими резной скамье — окна магического колледжа не затрагивали этот участок, а потому именно здесь они ощущали мнимую свободу, которой им всем так порой не хватало; вдали от строгих взглядов преподавателей они могли позволить себе то, что не позволяли в стенах колледжа.

щелчок. затем еще один. и еще.

этот механический звук стал привычным, даже родным. с тех самых пор как шоко начала курить — он повсюду сопровождает их троицу, как и едкий дым, который сизым флером оседает на одежде и застревает в волосах.

уставшее «ну давай» срывается с обветренных губ и маленький огонек на мгновение вспыхивает, успевая поджечь сигарету, прежде чем погаснуть навсегда. теплый весенний ветер гоняет по двору опавшие листья сакуры и запах цветущих растений, но шоко успешно перебивает его сигаретным дымом.

— снова куришь, — пренебрежительный упрек повис в воздухе; годжо даже не посмотрел в ее сторону, лениво вытянув длинные ноги, он запрокинул голову, наблюдая за проплывающими облаками сквозь темные стекла очков, — ты портишь здоровье, воздух и мое настроение.

— спорим, что я нагну статистику и из нас троих именно я протяну дольше всех? — нахально парировала шоко, выпуская небольшое колечко дыма. сатору на это ничего не ответил; он повернул голову и приспустив очки на переносицу пристально посмотрел на нее, она поймала его взгляд, приняв вызов в «гляделки». их ожесточенную схватку прервало острое недовольство, они оба посмотрели на сугуру, который сидел сгорбившись над игровой приставкой. пиксельные звуки, доносившиеся из динамика резонировали с грубым и быстрым нажатием кнопок, экран вспыхивал яркими комбо, а после резко потемнел, явив ненавистную надпись «game over».

— сдох, — наконец разочарованно вздохнул сугуру, глядя на свой счет, — триста двадцать четыре. снова триста двадцать четыре.
— все еще пытаешься побить мой рекорд? — усмехнувшись, поинтересовался сатору.
— ну кто-то же должен это сделать, — сугуру бросил быстрый взгляд на годжо, вытер влажные ладони об брюки и нажал рестарт.

этот скучный студенческий день ничем не отличался от предыдущего; поправде говоря все они были похожи между собой. вот только внутри что-то гложет, царапается: странное предчувствие угрозы, зародившееся так спонтанно, напоминает мелкую рябь на воде, причину появления которой сатору не может объяснить даже самому себе. он просто чувствует на подсознательном уровне что что-то грядет: что-то тревожное и пугающее, что-то что представляет опасность. возможно, это просто накопившаяся усталость, перенапряжение из-за силы шести глаз, которое теперь искажает привычное ощущение пространства и проклятой энергии.

нет смысла об этом беспокоиться, по крайней мере сейчас.

сатору снимает очки и трет глаза, сжимает пальцами переносицу, жмурится, а после возвращает их обратно и в какой-то момент ему кажется, что все в порядке: шоко по-прежнему залипает в экран мобильного телефона, периодически стуча короткими ногтями по кнопкам, сугуру все так же увлечен игрой.

— по-моему я что-то забыла, — задумчивый голос шоко растворяется под веселые звуки видеоигры, точно так же как и дым от сигареты в воздухе, — вот только не могу вспомнить что... а, годжо, тебя масамичи искал. я шла по коридору, а он мне такой: передай этому, что я жду его в аудитории и пусть не задерживается, — шоко передразнила интонацию преподавателя на свой лад: — а я кивнула и пронесла его просьбу мимо сознания, надо же как бывает.

— и как давно он меня ищет? — сатору клонит голову в бок, наблюдая за игрой сугуру и хмурится когда его результат близится к установленному рекорду.

— где-то уже... час? — шоко неловко всматривается в экран мобильного телефона, а переводя взгляд на годжо видит как его очки медленно сползают на кончик носа, являя пытливые небесно-голубые глаза, — час? — переспрашивает сатору, — это плохо.

— это очень плохо, так что иди уже, сильнейший, — сугуру, вновь потерпевший поражение, оторвался от приставки, — или же мне отвести тебя за ручку?

— не нужно, — раздраженно фыркнул сатору; встав, он одернул форму, приводя ее в порядок и бросил убийственный взгляд на обоих, прежде чем неторопливо направиться ко входу в магический колледж с видом человека, идущего на казнь.

<...> сатору идет по коридору, чеканя шаг; в голове проносится вереница беспорядочных мыслей.

«тебя мачасамичи искал» — это редко заканчивается хорошо — если бы хотел похвалить — сделал бы это при встрече, а если бы хотел дать поручение — то позвал вместе с кем-то еще — с тем же сугуру или с шоко. а тут в одиночку. без свидетелей.

должно быть на это есть причина, вот только какая?

первая мысль, которая приходит в голову — проблемы с поведением. наверняка кто-то снова нажаловался, быть может это иджичи? сатору нахмурился и остановился, задумчиво запуская руки в карманы брюк: он пытался вспомнить все свои грехи за прошедшую неделю. порча имущества? нет. драки с студентами? нет. нарушение субординации? да, но там не то чтобы что-то из ряда вон выходящее.

неизвестность сбивает с толку, но сатору пытается успокоить себя логически (по крайней мере сугуру поступил бы именно так) — его не исключат — слишком ценный ресурс.

он снимает очки, лениво трет переносицу и надевает их обратно. ноги не идут, может уйти, а потом сказать что заболел? или что похитили? сатору останавливается перед дверью в аудиторию, молча стоит некоторое время перед тем как войти, словно собираясь с мыслями. сердце? в норме, абсолютно. вот только внутри странная тяжесть, будто кто-то налил свинца в солнечное сплетение, кончики пальцев похолодели, выдавая волнение, которое он отказывается признавать.

сатору не стучится в дверь, он ее бесцеремонно открывает и делает уверенный шаг проходя в аудиторию, заведомо склонив голову, чтобы в очередной раз не приложиться лбом об дверной косяк.

масамичи нет. быть может до сих пор ходит по коридорам колледжа в поисках своего самого любимого и прилежного ученика? теперь это уже неважно. сатору чувствует как его тело мгновенно расслабляется, губы расплываются в нахальной улыбке — в той самой — наглой, опасной, дерзкой.

у окна, закинув ногу на ногу, и скучающе подпирая щеку ладонью сидит она. утахиме. выразительные карии глаза и вечно недовольная мордашка. по крайней мере в компании годжо. она все так же носит традиционный наряд мико, а ее темные волосы пахнут маслами и благовониями.

— ооо, не знал что у меня сегодня назначено свидание, — он ловит ее взгляд и тяжесть в груди пропадает: вместо нее азарт, жар, ликование. она — его опора, спасательный круг в море под названием «масамичи». неважно что он скажет, рядом с ней он сможет выдержать что угодно и даже пошутит в ответ, изворотливо и колко, как он умеет.

сатору проходит в аудиторию и занимает свободный стул: он садится напротив нее, развязно закидывая ногу на ногу и копирует ее же позу, точно так же подпирая щеку ладонью как и она. на его лице проскальзывает лукавая улыбка, пока преподавателя нет у них есть время поболтать.

— моя дорогая семпай, ты так напряжена, неужели боишься меня — первокурсника? — его голос звучит приторно и фальшиво, сатору чуть опускает голову, смотря на утахиме поверх очков, а после снимает их и кладет на стол: он изучает ее, буквально прожигая взглядом насквозь. ее проклятая энергия хаотично разливается по телу, реагируя на его голос; он видит это и его улыбка становится еще шире. он нагло тянет руку к папке, что лежит у нее на столе и забирает ее, как будто она его собственность.

— что здесь? любовные письма адресованные мне? — он открывает ее и нарочито роняет содержимое, бумаги и снимки разлетаются по полу, он поднимает на утахиме невинный взгляд (на который только способен) и опускается перед ней на колени; собирая документы он демонстративно и провокационно сминает их пальцами, зная что ей это не понравится.

Интерес — первое, что Аглая ощутила, узнав об этом златиусе-богохульнике; нечасто встретишь тех, кто, обладая золотой кровью и потенциалом стать одним из полубогов — о, наверняка многих перспектива стать одним из двенадцати предречённых героев и возможная власть прельщала, — так нелестно отзывались о пророчестве, которое императрица возвела в ранг закона. Золотой Ткач надеялась, что разногласия удастся разрешить небольшим диспутом — всё лучше, чем извечные попытки Сената дискредитировать когда-то ставленницу, а затем и наследницу цезаря.

Она действительно слушала со всем уважением к своему собеседнику, и отчего-то ей вспомнились первые её дебаты на народных собраниях. Язык она оттачивала не хуже кинжала, не хуже вкусивших крови золотых нитей. И, как бы то ни было, Аглая пока что не собиралась прибегать к крайним методам — ей было интересно, к чему же приведёт их небольшой спор.

— Отвечаете вопросом на вопрос? — в голосе портнихи — ни капли издёвки, лишь растущий азарт и, возможно, отголосок чего-то, отдалённо похожего на веселье. Ставки как никогда высоки: либо Анаксагор будет невероятно ценным союзником, либо самым ужасным врагом и препятствием. А может, её собеседник плюнет на всё и отдалится, как многие из златиусов во времена Золотых войн, так и не ответившие на призыв пророчества, распространённого Трибиос. Златиусы лишь горстка сынов и дочерей человеческих, и даже со своей потушенной человечностью Аглая смела относить себя к ним; она явилась в этот мир как и все прочие дети, и намеревалась или покинуть его так же, оставив после себя ярчайший, как хвост кометы на небосводе, след, или победить и остановить медленную агонию Амфореуса.

Аглая лукавить не собиралась, да и ни к чему это: её собеседник явно зрит глубже слов и версий, выдвигаемых официально.
— Охеме, возможно, и и обещан заботливый взгляд Опоры мира, но разве сможет один полис долго выживать в условиях выжженной чёрным течением земли? Думаю, Вы достаточно мудры, чтобы понимать горькую правду: Охема не может принять всех под защиту своих стен.

Это та вещь, о которой Аглая редко говорила и признавала вслух, но которая, если бы граждане не были озабочены лишь хлебом и зрелищами вроде публичных дебатов или споров о том, достойны ли беженцы вообще участвовать в политической жизни Священного города, казалась почти очевидной. И, как бы цинично ни звучало, Золотой Ткач не собиралась обходиться полумерами, а граждан Охемы она опекать будет в первую очередь, окутав удушливо нежной сетью божественных нитей, жертвуя то, что ещё могло называться «ею».

Лучше, как ей казалось, жизнь в стазисе, под стеклом и с иголками энтомолога в нежных крылышках, чем превратиться в горстку пыли. Но, возможно, наносить добро и причинять справедливость, навязывая своё собственное видение счастливого финала другим, и впрямь было некрасиво — вот только поздно уже поворачивать назад и искать иной путь. Возможно, родись этот мудрец раньше, Аглая бы позволила себе поколебаться — в особенности в праве слепца вести за собою толпу зрячих. Да только толку от их глаз, коли вместе с нею пойдут они в бездну, если ошибутся в выборе?

— Думаю, Вы не знаете обо мне достаточно, чтобы апеллировать к личности, — и пусть даже по всему её виду было сложно судить, что вывод о том, что она избирает идеи лишь по тому, насколько они «красивы», её действительно задел, но, кажется, портниха была намерена провести черту. Пока она ещё может чувствовать, пусть и все эмоции, что свои, что чужие, были похожи на вид через толстое стекло, она, казалось, была даже почти откровенна. Выражение её лица выдаёт поглощённость этой небольшой игрой, — Разве по правилам ведения диспутов это не логическая ошибка?

Аглая переводит взгляд на дерево, божественное тело Керкес, и тяжело выдыхает. Кажется, несмотря на, как ей казалось, явную попытку задеть её, она не была расстроена — но заставило задуматься на старый вопрос о том, в чём разница между "прекрасным" и "красотой". Никто не знал ответа на этот вопрос, но говорят, что ответом Мнестии на обратный вопрос: что такое уродство, — было описание поглощённого раздором мира. Аглая, прежде чем её собственное зрение погрузилось в черноту, видела проблеск, походивший на свет в конце туннеля — то было прекрасное, сияющее будущее Амфореуса, вызвавшее тогда у неё улыбку и смешанные с золотой кровью слёзы благоговения.

Именно такое будущее она желала принести, независимо от методов и цены, которую придётся отдать.

— Плод, конечно, можно съесть, — Аглая чуть приподнимает согнутую в локте руку, ладонью вверх, являя ядро пламени, в котором явственно виднелся символ Мнестии Золотой Кокон, — Но что, если собрать семена гниющего яблока и вырастить саженец дерева?

Легенда о том, как было получено это ядро пламени, в сущности была правдивой — и пусть она не крестьянка, помнится, Мнестия капризно не считала её достаточно «прекрасной», пока вуалью ночи не закрыла ей глаза Оронис. Аглая тогда оставила саженец на память, и вот уже спустя долгие века он превратился в крепкую яблоню с золотыми яблоками. Напоминание, вызывавшее в ней ностальгию, но путь лишений ей был знаком не меньше.

Лишь это путешествие дало ей то, что она украдкой в глубине сердца, тихим шёпотом называла слишком уж громким словом — семья.

— Однако даже если гипотетически допустить, что столь кощунственные вещи будет позволено сделать, а народ ответит согласием, то шестерых уже не удастся уложить на диссекционный стол, как ни посмотри, — Аглая складывает руки на груди и тихо выдыхает; хоть и взгляд её недвижим, вероятно, золотые нити, благодаря которым она и способна ходить без поддержки и руки помощи, создавали ощущение множества прикованных взглядов, словно они здесь не были одни. Полубогиня перекидывает ногу на ногу, кажется, немного глубже уйдя в раздумья. Она вполне себе прекрасно знала, насколько капризны и беспощадны были титаны. Учитель разбита на тысячу осколков, она сама постепенно превращалась в опустошённый сосуд, отдавая сердце миру, Гисиленса и Керидра, взойдя, словно сияющие звёзды на самую вершину небосвода, получили лишь бесславный конец своей истории, Терравокс исчез, а Цифера бежит от судьбы.