ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » Ты всё, что есть у меня [marvel]


Ты всё, что есть у меня [marvel]

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>Ты всё, что есть у меня </span>

    <span class="episodecita">Have yourself a merry little Christmas</span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/7M3oZgh.jpg">
</div>

<div class="players3"><span>
     Wanda Maximoff, Pietro Maximoff
</span></div>

<p>
Какой это уже побег? Третий? Четвёртый? Они уже далеко не дети, и встречать очередное Рождество в казённом доме с другими сиротами, слушая, как они загадывают из года в год лишь одно - обрести семью, им уже тошно. Ведь, в отличие от других, у них есть семья - они есть друг у друга. И это Рождество близнецы Максимофф намерены провести в узком семейном кругу.
</p>

<div class="data3"><span>
    канун Рождества 2005 года
</span></div></div></div>[/html]

Отредактировано Wanda Maximoff (29.11.21 20:51:41)

+3

2

Постоянно куда-то и от чего-то бежать начинает входить у нас в привычку. Во всяком случае, теперь, когда нам с братом уже по шестнадцать, незнакомцы в нас не видят птенцов, выпавших из гнезда, которых срочно нужно вернуть на положенное место. Дети, разгуливающие по городу без присмотра, обязательно привлекут к себе внимание - проверено на собственной шкуре, а вот двое молодых людей не вызывают никаких вопросов до тех пор, пока не возникнет необходимость показать документы. Мы стрелянные воробьи и прекрасно знаем все ситуации, в которых к нам могут возникнуть вопросы, и научились быть осторожными. Впрочем, какой же праздник без риска?
- Я нашла идеальное место, - хвастаюсь я брату, подсаживаясь к нему в столовой на местечко, уже нагретое какой-то его воздыхательницей. - Соцсети проверила, район изучила, по всем пунктам нам подходит. - Это было непростой задачей, и теперь я не могу дождаться окончания занятий по хоровому пению рождественских песен, когда мы сможем под видом выхода в город за рождественскими подарками слинять из-под надзора. - Ты ведь не передумал? - комментирую я задумчивую физиономию брата, прежде чем приступить к своему обеду.
Не то что бы мы давно это планировали, идея заискрила в воздухе спонтанно, поэтому и времени на организацию было беспощадно мало.

После школы всех желающих отправиться за подарками собрали в холле и распределили на группы. Наша группа выходила последней, зато шла по тому маршруту, который для нас максимально удобен. Самое удачное время для побега - магазин игрушек. Все дети разбегаются по отделам, и уследить за всеми становится непосильной задачей для двоих взрослых. Именно его мы с братом и выбираем.
- Ну что там? За нами никого? - спрашиваю я Пьетро, когда мы проулками отходим подальше от оживлённых торговых точек. Город сияет разноцветными огнями и рождественскими украшениями, а адреналин в крови подстёгивает предвкушение праздника.
Мы оказываемся в уютном спальном районе. Из окон аккуратных домиков льётся тёплый свет. Мы проходим мимо них, и никому нет до нас дела, все готовятся к рождественскому ужину. Дома и участки празднично украшены, они выглядят очаровательно, но мы пришли не за тем, чтобы на них любоваться. Чуть на отшибе через небольшой пролесок стоит скромный коттедж, который не видно со стороны улицы, если не пройти по дорожке дальше. Он-то нам и нужен.
- Та-дааам! - развожу руками я, словно приветствуя супер-звезду. - Семья улетела в Швейцарию кататься на лыжах на Рождество, собак нет, сигнализацию установить не успели, вернутся не раньше нового года, - выпаливаю я всю информацию. Когда часто оказываешься без крыши над головой, приходится вертеться, чтобы не остаться на улице. Мы с братом изобрели гениальное решение - наверняка мы не первые додумались до этого, но определённо сами, - зачастую, уезжая в отпуск, люди оставляют свои квартиры и дома пустовать, и мы, выяснив всю прдноготную таких путешественников, наловчились проникать в чужие дома и жить там, пока не вернутся хозяева. Очень важно проделывать всё предельно аккуратно, ничего не сломать, не разбить и оставить всё в точности так же, как было до нашего появления. Пару раз нас едва не поймали, еле успели удрать. Сейчас же мы действуем максимально осторожно.
Порывшись в рюкзаке, я достаю фонарик и набор отмычек, купленный на блошином рынке ещё во время первого побега. Отмычки вручаю брату, сама включаю фонарик, подсвечивая для него замочную скважину.

+1

3

Иногда Пьетро думает, люди делятся на две армии: одни панически боятся перемен, неведомого, нового, прячутся а своих катакомбах от непредсказуемого мира, в котором - особенно теперь - что ни день то сюрприз, и пусть катакомбы сырые, промозглые и пропахли плесенью, ну и что ж, зато привычно. А уж если там тепло, сухо и есть не только кусок хлеба, но и пирожное в холодильнике, то уж зачем вообще куда-то выходить.
Другие боятся, что перемен не будет. Что бег остановится, сюрпризы прекратятся, станет вокруг безопасно и сытно и бежать некуда.
Но на самом деле отличий между теми и другими не так много: просто вторым бег привычен. Хомячье колесо: бежишь, несешься, ощущаешь себя живым. Так вот.
Пьетро с Вандой как раз из тех, кто бежит. И едва замаячит перспектива обыденности и бездействия, огромная, беспросветная и безрадостная дыра, в которую рады грохнуться многие вокруг, как им - делается невыносимо.
И они снова куда-то срываются.
Может быть, у них и не выходит сделать что-то стоящее, особенное, поменять хоть что-то серьёзно, они точно могут менять свою жизнь. Не сделать её такой, какой хотелось бы, но во всяком случае - изменить.
И снова ощутить, что они могут что-то менять.
Пьетро не теряет уверенности в том, что однажды они смогут изменить гораздо больше. Вот ещё немного потерпеть, вырасти совсем - и начнётся.
Ну а пока можно дунуть нафиг из этого унылого местечка и отметить настоящее Рождество.
Этот приют не чета тому, из которого Пьетро и Ванда сбегали когда-то впервые, тогда ещё наивно полагавшие, будто достаточно будет одного побега, чтобы избавиться от опеки бесконечных чужих взрослых, которым на самом деле плевать на этих странных, друг на друге замкнутых близнецов. Этот - не спонсирует Старк, так что тут нет никаких тебе кортов, велодорожек, крутых дискотек, тут уныло и серо, и все территории - лысый пятачок земли с парой чахлых деревьев между хозяйственных построек в пятнах соли и плесени.
И это здорово, ведь за воспитанниками здесь следят намного менее ревностно. Тем более за взрослыми.
Пьетро даже несколько раз ловил на себе взгляды сотрудников, в которых ясно читался бессильный укор тому, что здоровенный лоб вроде него живёт задарма, тогда как другим приходится работать за кусок хлеба.
Ну потерпите, ребят. Вы же первые побежите сдавать меня милиции, если я работать начну - разумеется, нелегально.
Ты ведь не передумал? - спрашивает Ванда, подсевшая к нему в столовой и тем самым избавившая от неприятного разговора с одной одноклассницей, которая мялась поблизости и явно набиралась смелости прицепиться.
- Нет, ни в коем случае, - качает Пьетро головой, отвечая вполголоса, - Я полон решимости как никогда.
Он всегда умудряется встроиться в окружающую систему точно только что вывалившийся кусочек пазла, будто его здесь только и ждут, он тут всегда был, отошёл просто на минутку. Пьетро не знает, как так выходит: оно само. Но со стороны кажется, что ему это все необходимо. Необходимо быть частью общности, вписываться, вот даже Ванде иногда начинает что-то такое мерещиться.
Но на самом деле все это не имеет ценности. Когда твоя жизнь так часто меняется - и ты сам стремишься к этим переменам - все обстоятельства становятся чем-то то вроде декораций в театре. В этом акте одни, в следующем установят другие. Глупо за них держаться. Хороший актёр покажет, что надо, и без декораций вообще.
Неизменна во всей этой круговерти лишь Ванда, она единственное, что имеет значение, и за неё Пьетро держится крепко. Хотя, иногда думает, что не надо держаться: он в неё уже врос намертво. Или она в него.
Неслыханный праздник - поход по магазинам, ради которого детям вручили самые настоящие деньги, - сообщает толпе воспитанников горячечное возбуждение готового вскипеть гейзера. Все галдят, мельтешат, все вырядились в яркие вещи, дождаться не могут, когда окажутся в магазине и будут там совсем как обычные дети, у которых есть мама и папа.
Кто-то из них, может быть  однажды и обзаведётся мамой и папой, но Пьетро и Ванда точно нет, они уже слишком взрослые. И могут себе позволить быть чуть менее воодушевленными, чуть более медленными. Отстать, задержаться, свернуть не туда.
Выйдя на улицу, Пьетро ускоряет шаг и сдерживает привычное желание рвануть бегом. Воздух кажется прохладнее и свежее, чем час назад, когда они были ещё на улице. Уже темно, город меняется вечером до неузнаваемости, залитый разноцветными огнями. Ни грязи, ни мусора, ни бездомных теперь не видно, только рождественское мерцание красочных витрин и привлекательных надписей, обещающих сказочную жизнь.
Ну что там? За нами никого? — спрашивает Ванда, когда они уже достаточно далеко от торгового центра.
- Не переживай, они только рады будут от нас избавиться, - усмехается Пьетро, обернувшись.
Ну, он слегка грешит против правды, сопровождающим группу взрослым влетит за то, что недоглядели. У близнецов уже сложилась определённая репутация, и взрослых наверняка пожурят за то, что не следили за ними особенно внимательно.
Но вряд ли как-то серьёзно накажут. Такие взрослые воспитанники всем приюта обуза. Усыновлять их никто не станет, а вот забота о трудоустройстве и поиске жилья ляжет на персонал приюта. Меньше старшеклассников - спокойнее выпускной месяц.
Не благодарите, - тихо смеётся Пьетро себе под нос.
Коттедж, который выбрала Ванда, в самом деле выглядит идеально: на ошибе, окна не видны с улицы, не слишком богато, а то с этими новомодными сигнализациями возни не оберешься.
Они пересекают пролесок, хвойный и потому густой даже в зиму, запах смолы, трескающихся под ногами шишек и снега щекочет ноздри. Места на низком крыльце не много, но близнецы не слишком габаритные и тесноты не боятся, так что легко размещаются там вместе с рюкзаками, отмычками и светом, принесенным на дне карманного фонарика.
Пьетро, конечно, не профессиональный медвежатник, но вскрыть обычный замок дамской невидимкой умеет на раз-два, а с набором отмычек ему механические горы по плечу. С электронным не вышло бы, но тут не пахнет всякими Старками, тут живут обыкновенные люди, которым удалось заработать на новый дом.
Их родители такими были.
Пьетро прочищает горло, проглатывает горечь непрошенного воспоминания. Сухой щелчок, ещё один... последний.
- Добро... - произносит он, осторожно вытягивая отмычку из скважины, - Пожаловать, - и, поднявшись на ноги, открывает перед Вандой дверь.
Сам проходит следом за ней, аккуратно разувается у самого порога. В чужом доме царит запах апельсиновых цукатов, пачулей и книжной пыли. Пьетро протягивает ладонь в сторону и вниз, туда, где обычно расположен выключатель, но не нажимает на него, отчего-то медлит, некстати пытаясь вообразить, будто это их дом.
Настоящий дом, которого у них с сестрой нет так давно, что уже не верится в то, что когда-то он был.

+2

4

Когда мы заходим в дом, мне не терпится осмотреться. Каждый раз, когда мы оказываемся в чужом жилище, я жадно изучаю всё вдоль и поперёк, прикидывая, что бы из этого я использовала в обстановке нашего с Пьетро собственного дома, а чего бы не допустила ни при каких обстоятельствах. Однако, брат не торопится включать свет, притих, застыл на месте словно воришка, но мы ведь не собираемся ничего красть!
- Это наша игра, помнишь? - с улыбкой тихо спрашиваю я и, накрыв его пальцы своими, нажимаю, и мы вместе включаем свет. Ещё давно мы договорились, что, переступив порог чужого пустого дома, мы как бы арендуем его, как обычная американская семья из всевозможных тв-шоу.
Быстро сняв шапку, куртку и скинув ботинки, я складываю всё это у стены, чтобы потом унести к заднему выходу, на случай форс-мажоров. Достаю из рюкзака небольшой цифровой фотоаппарат - один из подарков Старка на Рождество в самом первом приюте. Пьетро прихватил его с собой, чтобы продать, но в итоге мы нашли ему более достойное применение. Я фотографирую прихожую со всех ракурсов, чтобы потом, если мы будем что-то отсюда брать, открывать или двигать, то перед уходом могли в точности воссоздать обстановку, и перехожу в гостиную.
- Пьетро! - зову я брата, остановившись у выключателя как вкопанная, едва успев его нажать. - Они нарядили ёлку! - По правде говоря, на это я даже не рассчитывала, так как людям, которые покидают дом на все праздники, нет никакого резона наряжать ёлку, и всё же, вот она, красивая как с открытки, стоит рядом с камином. Я поспешно фотографирую всё, до чего мы только можем дотронуться - мне теперь не терпится покончить с фотосессией как можно скорее и приступить к самой приятной части - празднованию.  - Затопишь камин? - с воодушевлением спрашиваю я, - А я пока закончу с фотками и посмотрю, что есть по припасам.
Поднявшись на второй этаж, я захожу в каждую комнату и делаю снимки: детская, пара гостевых спален, два санузла. В ванных комнатах приходится задержаться подольше, чтобы сфотографировать все ящички, шкафчики и полочки - все средства гигиены должны будут вернуться на свои места, и привычки владельцев, вплоть до закрытой или открытой крышечки шампуня, должны быть соблюдены.
В главной спальне я подхожу к симпатичному туалетному столику и включаю сеть ламп по периметру зеркала. Фотографирую его, прежде чем к чему-либо притронуться. Первой на глаза попадается шкатулка. Открыв её, я обнаруживаю переливающуюся россыпь колечек, цепочек, серёжек и брошек. Рассматриваю их с любопытством и не без зависти, но на себя не примеряю. Однажды я так уже примерила золотую цепочку с красивым кулоном. Хозяева дома вернулись раньше положенного, и, в панике заметная следы и убегая из дома, я забыла её снять. На следующий день Пьетро пришлось залезть в тот дом через окно, чтобы вернуть цепочку на место - благо, никто не хватился украшения, и никаких дальнейших проблем не последовало, зато урок я усвоила на всю жизнь. Украшения, однако, я люблю, но предпочитаю серебро - оно дешевле и вызывает меньше вопросов, как и бижутерия.
Захлопнув шкатулку, я приступаю к изучению косметички. Краситься мне нравится, как и многим девочкам моего возраста, но в приюте это запрещено. Не могу сказать, что кого-то это всерьёз останавливает, но отдельные воспитатели и учителя, заметив боевой раскрас, могут заставить пойти и смыть его - что бесспорно очень унизительно. Я обильно подвожу глаза чёрным, немного растушевывая пальцем, крашу ресницы и начинаю по одной выкручивать немногочисленные помады. Они все такие нежные и естественные, но я хочу что-то яркое или мрачное. Приходится остаться ни с чем. Взбодрив пальцами волосы и расчесав чёлку, прикрывающую россыпь подростковых прыщиков на лбу, я выключаю свет и покидаю спальню. Пьетро наверняка уже затопил камин, а я ещё даже не добралась до главной своей цели.
На кухне всё тоже начинается со щелчка фотоаппарата. И только всё отсняв, я приступаю к разумному опустошению холодильника.
Правило первое: всё скоропортящееся люди, собирающиеся в длительный отпуск, либо отдают соседям, либо замораживают, либо выбрасывают. Следовательно, если они пренебрегли этим, то и горевать от того, что испорченной пищи окажется меньше, чем ожидалось, не будут. Втрое правило: всё, что можно отрезать - можно отрезать, никто не будет взвешивать сыр и колбасу, помятуя, что, кажется, оставалось больше. Третье правило: все консервы закупаются заранее, а пригодиться могут очень не скоро, а стало быть, спустя время едва ли кто-то с уверенностью может сказать, что конкретно и в каком количестве лежало в кладовой. Правило четвертое: сильно париться по еде и напитками нет смысла, никто не станет идти с заявлением в полицию о том, что кто-то съел их еду, скорее, домочадцы свалят недостаток того или иного продукта друг на друга.
Моя добыча пусть и нехитрая, но меня несомненно радует. Свежие огурцы я беру смело, через полторы недели они уже такими не будут, и пересчитывать их точно никому в голову не придёт. Так же, в ход идут сыр, сырокопченая колбаса, банка маслин, консервированные ветчина и тунец, крекеры и три вида соусов. Подготовив и разложив все припасы на тарелки, я нахожу поднос и выставляю всё на него, чтобы удобнее было нести.
В гостиной прошу брата передвинуть журнальный столик поближе к камину, куда и ставлю поднос. Не хватает только напитков.
- Фотоаппарат почти разрядился, - говорю я, нахмурив брови и перелистывая фотографии кнопкой слева от дисплея. - Зарядка у тебя? - Я снимаю с запястья шнурок, на котором у меня висел фотик, и протягиваю устройство Пьетро.
Вернувшись на кухню, я изучаю содержимое шкафчиков на предмет напитков, вроде сока или газировки, но в холодильнике обнаруживаю кое-что получше.
- Смотри, что я нашла! - когда брат оборачивается ко мне, я демонстрирую бутылку шампанского и два бокала. - Не волнуйся, я проверила, не коллекционное. Обычное, из супермаркета. - А вот это, слава богу, нам известно не из личного опыта, а из какой-то статьи про суд из-за коллекционной бутылки вина. Речь шла, разумеется, о чём-то далёком от нас, но к напиткам мы на всякий случай относимся осторожно, особенно, если у владельца дома есть собственный винный погреб.
Несмотря на юный возраст, алкоголь и сигареты для нас уже не в новинку. Не то что бы мы были зависимы от вредных привычек, но дети в нашем возрасте всегда стараются поскорее вырасти, а уж с нашим с Пьетро стремлением к самостоятельности тем более тягаться сложно.

+2

5

Игра, да.
Почему нет, и что тут такого? Им внушали будто игры - удел детей, а взрослым не до игр, но Пьетро и Ванде пришлось сделаться взрослыми слишком рано, и они просто не прошли тот этап, на котором отказываются от игр. А потом увидели, что все это ерунда и россказни, на самом деле и взрослые играют. И игры у них часто куда более гадкие, опасные, страшные, чем у самых невоспитанных детей.
А их с Вандой игра безобидная. Никому не будет больно, никто не окажется унижен, нет, а если они возьмут что-то, то совсем не много.
На самом деле они воспитанные. И это вовсе не заслуга сотрудников приюта, это в них вложили ещё родители. И на самом деле именно память о родителях никогда не даст Пьетро и Ванде сделаться преступниками, а вовсе не страх наказания. Ну и совесть, конечно.
Не самая приятная штука, но Пьетро рад быть обладателем совести. Неприятно, да, но полезно.
И вот они точно открыли коробку с настольной игрой и взяли в руки карты. Теперь их поведёт сюжет и установленные правила: правил немало, но ничего сложного. Они арендуют коттедж в Рождество. За узким пролеском, окружающим его, конечно, горы, гости, какой-нибудь лыжный курорт, но им захотелось провести время вдали от толпы и шума. И они даже...
- Они нарядили ёлку!
Пьетро спешит в гостиную, откуда позвала сестра.
По правде говоря, не стоило бы парню в его возрасте залипать на наряжённые ёлки, все эти домики, шишечки, сосульки и ангелов на верхушках. Да он и не залипает: ёлки в торговых центрах, в приютах, на улицах - все они ему безразличны, мало чем отличаются в его глазах от обычных деревьев, и взгляд не останавливают на себе дольше, чем на несколько секунд.
Но эта - другое дело.
Это же как будто их с Вандой ёлка. Он ведь только что про ёлку подумал, так, почти в шутку, даже не думая, что она здесь в самом деле окажется.
А она вот, пожалуйста.
Такая домашняя, совсем не то, что казенные ёлки, одинаково красивые, одинаково безупречные. Эта живая, игрушки на ней разномастные, висят не везде равномерно, какие-то явно старые и потертые, какие-то поновей.
- Ох, - только и может сказать Пьетро, застывший так же, как давеча сестра, а затем, стряхнув оцепенение, подходит к ёлке, чтоб найти, где включается гирлянда.
Гирлянд на ней сразу несколько, все три разные: просто цветные огоньки, лампочки в виде шишек и ещё лампочки в фанерных плафончиках, выточенных в виде оленей и саней. Наверное, там где-то и Санта есть. Эти гирлянды тоже придают ёлке несовершенного правдоподобия.
За растопку камина Пьетро принимается с вродушевлением.
Опыта у него немного, но какой-никакой уже есть. Разумеется, ему ни разу в жизни не приходилось растапливать камин, пока они с Вандой не "арендовали" дом вроде этого в первый раз. Дома у них камина не было - Пьетро и Ванда вместе с родителями жили в квартире, в обычной девятиэтажке. В приютах, как несложно догадаться, тоже не водилось такой роскоши.
Когда они с Вандой впервые столкнулись с необходимостью разжечь камин, пришлось включить хозяйский компьютер и порыскать в интернете. Теперь Пьетро знает, что к чему, и что необходимо первым делом найти заслонку, которая откроет ход дыму в трубу, а то вся комната продымится в считанные минуты.
Растопка в камине, к счастью, готова - очевидно, хозяева всё приготовили для того, чтобы, вернувшись, сразу растопить камин. Наверное, возвращаются вечером... - дом явно отапливается водой в радиаторах, здесь совсем не холодно, и камин несёт чисто декоративную функцию.
Ну что ж, перед уходом нужно будет оставить тоже растопку. Не проблема: вокруг лесок, да и наверняка в дровяном сарае заготовлен запас.
Проверив растопку, Пьетро подносит пальцы к носу и с наслаждением вдыхает аромат хвои и смолы: древесина свежая, заготавливали, похоже, утром. Какой запах, с ума сойти! Он напоминает о детстве: жили они в многоквартирном доме, но совсем недалеко был лес, почти дикий, всей цивилизации - пара скамеек в глуши и сеть тропинок, знакомых всем окрестным жителям. Там водились белки и лисы. И вот так же пахло.
Даже бумагу искать не надо: газеты сложены заботливой стопкой в специальной подставке рядом
с другой, высокой - для кочерги. Затолкнув между решёткой и золой несколько смятых листков газеты, Пьетро вынимает зажигалку, но медлит, осматриваясь: раз уж даже газеты приготовлены, стало быть, где-то должны быть и каминные спички.
И они в самом деле здесь: целая коробка на каминной полочке. Огромные, с кирпично-красными головками. Спичкой поджигая газетный факел, Пьетро ощущает щекотку изнутри под рёбрами. Запах дыма толкается в ноздри, смазывая ещё остававшийся флёр сосновой смолы, но ничего, сейчас загорится растопка, к ней присоединится клён, и запах станет совсем сказочным. Поднеся факел под дымоход и убедившись, что тяга отличная - он и не сомневался, Пьетро подпаливает газетные комки под решёткой, бросает факел поверх поленьев и закрывает экран.
В комнате как раз появляется Ванда с подносом, уставленным снедью: не много, но зато наверняка вкусно. Много им не надо, для сытости у Пьетро в рюкзаке припасены пара пачек макарон и пачка сосисок, честно одолженные на приютской кухне. А для ощущения праздника хватит того, чем уставлен поднос. Обернувшись к Ванде, Пьетро легко, пружиняще поднимается на ноги, а брови его тем временем взлетают на лоб при виде её макияжа.
Сестре нравится краситься, и делает она это, не в пример большинству девчонок, весьма умело, но в приюте таким баловаться запрещено, так что Пьетро редко видит её такой.
- Выглядишь круто, - передвинув журнальный столик поближе к камину, он показывает сестре большой палец, прежде чем отлучиться в прихожую за своим рюкзаком, в котором лежит зарядка для фотоаппарата.
Ванда тем временем обнаруживает ни много ни мало - бутылку шампанского.
Если честно, Пьетро больше нравятся напитки покрепче - если уж говорить о спиртном. Но в праздник шампанское более чем уместно. Эти его колючие пузырьки чем-то сродни той щекотке, что взрывается и раскатывается у него под рёбрами. Подойдя к окну, Пьетро чуть отдёргивает штору, чтобы выглянуть на улицу. Там пошёл снег, падает крупными хлопьями, точно тоже помогает создать настроение.
Неприятное, колкое, что всё ещё ворочается где-то в животе, всё пытается напомнить, что эта жизнь, в которую они влезли украдкой, им не принадлежит, что всё это чужое, а они с сестрой - всего лишь заигравшиеся дети, Пьетро запихивает поглубже. Ну и пусть свербит там, он не будет об этом думать. Не сегодня. А чувство это - ну что ж, будет как остренькая приправа к празднику.
Вздохнув, он передёргивает плечами, оборачивается к сестре:
- Ты не помнишь, во сколько обычно фейерверки? Мне показалось, мы проходили тут недалеко холм, с которого должно быть хорошо их видно.

+1

6

Пьетро разжигает камин так, будто занимался этим всю свою жизнь, и хотя большую часть процесса я пропустила, того, что я вижу, достаточно, чтобы понять, как органично он вписывается в эту жизнь - обеспеченную, уютную, в собственном загородном доме, ни в коем случае, не в квартире, это было бы слишком скучно и просто для такого человека, как мой брат. Он провёл в гостиной всего несколько минут, и она уже выглядит такой родной, словно этот коттедж всегда принадлежал нам, и словно мы сами своими руками нарядили эту ёлку и развесили все украшения. Да, это действительно идеальное место для нашего семейного праздника.
- Спасибо, - отвечаю я на комплимент, прижимая к губам большой палец и слизывая выступившие на нём капли крови - кажется, порезалась о консервную банку, и даже сразу не заметила, надо бы поискать пластырь. Заживёт быстро, я думаю, впрочем, Пьетро в этом вопросе обычно везёт больше. Он как-то сломал предплечье, и уже через две с половиной недели участвовал в соревнованиях по волейболу, как ни в чём не бывало.
Найденный мною алкоголь особого воодушевления у брата не вызывает, шампанское - "девчачий напиток", как говорит он сам, довольно пренебрежительно. Однако, сегодня он обходится без небрежного тона, праздник, всё-таки, традиции и все дела. Когда мы жили с родителями, и отец на наш последний совместный Новый год открыл шампанское, и нам с братом тоже дали по глоточку в честь праздника, мы тогда ощущал себя такими взрослыми. Эти воспоминания столь далёкие и грустные, но я знаю, что Пьетро тоже сейчас вспоминает те же самые моменты, ну или почти те же. Так или иначе, мы оба скучаем по праздникам с родителями.
- Обычно в полночь, - отвечаю я брату на вопрос, когда начинают пускать фейерверки. Я видела, как он стащил пару петард в лотке праздничной пиротехники, пока продавец отвлёкся, рассказывая одному из клиентов про крутой навороченный фейерверк. Я знаю, что Пьетро тоже был бы рад запустить настоящий грандиозный салют, но, увы, ни деньгами мы такими не располагаем, ни украсть столь дорогие вещи себе не позволяем, разве что так, мелочи, пропажа которых и не заметна то будет. Ну ничего, когда-нибудь мы будем запускать такие праздничные фейерверки, что будет видно за много километров вокруг. - У нас ещё полно времени. Что там по телеку? - я хватаю пульт и включаю висящий над камином телевизор с плоским экраном. В приюте время, когда можно посмотреть какие-то фильмы и телепередачи, очень ограничено, да и мы обычно находим ему более интересное применение, однако, иногда там показывают что-то интересное. Может, мы смотрели бы телек чаще, если бы нам позволяли самим выбирать программы, но, как правило, всем приходилось довольствоваться выброрм одной из воспитательниц, охочих до глупых драматических теле-новелл. Здесь же мы можем выбрать, что захотим, любой из множества каналов, не говоря уже о стопке dvd-дисков со всякими разными фильмами. У нас ещё будет время ознакомиться с их ассортиментом, а пока я оставляю какую-то американскую новогоднюю комедию фоном, и мы приступаем к нашей праздничной трапезе. По правде говоря, я безумно голодная, что уж говорить о Пьетро, которому, при его физических нагрузках по определению требуется больше пищи, чем мне.
- Кстати, я подготовила подарок, - внезапно вспоминаю я, когда взгляд падает на красиво упаковпнные коробки под ёлкой - интересно, это муляж, или подарки настоящие, и семья, прожтвающая здесь, планирует открыть их только по возвращении.
Я вскакиваю с места, попутно пытаясь вспомнить, куда бросила свой рюкзак. Обнаружив его в прихожей, я достаю небольшой свёрток, упакованный в самую простую крафтовую бумагу и перевязанный тонкой бичёвкой.
- Вот, - я протягиваю брату сверток, чувствуя необычайный душевный подъём. Мы нечасто можем позволить себе подарить друг другу что-то достойное, но содержимое моего пакета просто бесценно. - С Рождеством!
Я с замтранием сердца наблюдаю за тем, как нетерпеливо Пьетро развязывает бичевку - он бы мог разорвать упаковку как в фильмах, но жизнь научила нас бережливости, быть может, порой излишней.
- Я нашла их на барахолке, - поясняю я, как мне в руки попали драгоценные снимки, некогда хранившиеся в наших семейных альбомах - на них мама и папа, такие молодые и красивые, и мы с братом, ещё совсем маленькие. Всего их двенадцать штук. - Я спрашивала, есть ли ещё, но продавец сказал, что это всё, что нашли в завалах. - Там было много всего разного, наши вещи, старые игрушки, куча всякого некогда родного и любимого барахла. Но, глядя на него, я ничего не захотела взять с собой, кроме фотографий. Я беру из рук Пьетро фото родителей. - Знаешь, мне начало казаться, что я стала забывать их лица, - тихо произношу я, словно открываю постыдную тайну. - Я помню их смех, голоса, запах, а вот черты лиц... Пока эти фотки не увидела, не могла вспомнить. - Я избегаю смотреть на брата, словно боюсь встретить в его глазах осуждение или, того хуже, понимание. Подхожу к каминной полке и ставлю снимок на неё среди новогодних украшений. - Вот так, как будто они тоже тут, с нами.

0

7

Родителям не понравилось бы, что он стащил петарды. Они никогда не позволяли себе даже лишнюю монетку взять. Даже если кассир в магазине обсчитается и даст больше сдачи, чем следует, обязательно возразят и вернут.
Пьетро никогда не забывал об этом, но научился заключать сделки со своей совестью. Она не то чтобы сдавалась, но все же умолкала, выслушав доводы логики и чувства справедливости.
В бюджет магазина праздничной пиротехники заложены такие штуки как брак или какая-нибудь непреднамеренная порча. Вода пролилась, упаковка помялась, инструкция потерялась. Цена закупки таких петард копеечная, все равно засчет всего проданного эта маленькая пропажа возместится и продавец не будет в убытке.
Ну правда же.
Безжалостно отбросив вновь уныло смолкшую совесть, Пьетро потирает ладони, поглядывая на свой рюкзак, в котором притаилась пара падающих звёзд. Чтоб загадать желание.
Загадывать надо такое, что непременно сбудется. В детстве он не понимал этого и раз за разом загадывал, чтоб мама и папа вернулись, потом - чтоб их с Вандой усыновил кто-то очень похожий на них, потом - найти Старка и оторвать ему наглую многоумную башку...
Потом начал загадывать быть с Вандой. Просто быть с ней всегда. Вместе.
Это желание не подводило, оно каждый год сбывалось. Идеально.
Ванда включает телевизор. Признаться, телик Пьетро не очень любил, ведь его смотрят неподвижно сидя перед экраном. В детстве дурацкий телик доставил ему немало неприятностей: хоть он и любил смотреть на приключения, но собственная неподвижность его нервировала, и Пьетро начинал возбуждено скакать по дивану, чем очень мешал родителям и сердил их. А он и не задумывался, тело само требовало движения и двигалось в обход его детского разума. Даже Ванда сердилась очень, ведь он отвлекал её от просмотра романтических теленовелл, которые она обожала. В этом вопросе они никогда не сходились, впрочем спорили насчёт того, что посмотреть, редко: Пьетро, конечно, предпочёл бы мультфильм или боевик, в целом разница для него была невелика: телик есть телик. Да и решать, что именно смотреть, практически никогда не выпадало им: в их детстве это решали родители, в приюте - сотрудники.
По телевизору показывают какую-то американскую новогоднюю комедию, Ванда оставляет её фоном. Пьетро не против: звуки чужих голосов как будто раздвигают, увеличивают их маленький придуманный мир и делают его более правдоподобным.
Еда делает вообще все в мире куда более правдоподобным, думает Пьетро, с наслаждением отпуская кусок импровизированного сэндвича с колбасой, и замирает, услышав про подарок.
Подарок?
Он не из тех, кто начинает в таких ситуациях прочитать о том, что "не стоило" и "да ладно, брось", но правда думает, что не стоило. Сказать об этом ему мешает недожеванный кусок сэндвича, - может и к лучшему, поскольку к тому времени, когда он снова становится способен говорить, Ванда свой подарок преподносит.
Поглядев на сестру с мягким укором, он развязывает верёвку, перетянувшую упаковку.
- Чёрт.
Наверное, это одно из самых неуместных слов, которые он мог бы выбрать в этот момент. Но он не выбирал: оно свалилось с губ само, сорвалось вздохом, обреченным вздохом человека, видящего, что на него надвигается гигантская волна, и понимающего, что уже не успеет сбежать, спрятаться. Некуда бежать. Последний отчаянный глоток воздуха, пока тебя не накроет этот вал.
Вал чувств. Воспоминаний. Счастья и боли, сладости и горечи вперемешку. Пьетро хватает ртом воздух ещё раз, будто взаправду тонет.
Ему хочется отшвырнуть эти фото. Так отдергивают руку от обжегшего, раскаленного. Причинившего боль. Хочется кричать Ванде: "зачем, ведь все было так хорошо?!", "зачем ты напомнила о том, что так - никогда не будет уже?!"
Так не честно...
И одновременно ему так... тепло. Становится так щемяще уютно и правильно, где в душе, глубоко. Точно дикий кот, что не находил себе места, метался и царапал нутро когтями, беззвучно выл, вдруг успокоился и лёг, свернувшись клубком.
Пьетро смаргивает колючки, раздразнившие глаза, и они скатываются по щекам горячими каплями.
Знаешь, мне начало казаться, что я стала забывать их лица, — Она говорит тихо.
Она... читает его как раскрытую книгу, или их страницы вновь идентичны, и она в самом деле о себе сейчас.
Я помню их смех, голоса, запах, а вот черты лиц... Пока эти фотки не увидела, не могла вспомнить. 
- Ванда, - голос сминается в горле, глохнет, искажается.
Пьетро проглатывает слова, горечь, соль, еловую смолу и талый снег.
- Черт, это больно, - в его голосе удивление.
Тепло. И ни тени укора.

+1

8

Мне не терпелось отдать эти снимки брату, едва я их обнаружила. По правде говоря, сама не понимаю, как сумела выдержать до Рождества, привычка делиться всем на свете, каждой мелочью - её далеко не так просто побороть, но она уступила чему-то другому. Я словно почувствовала, что для этого нужен особенный момент. Мы научились этому пониманию, пока планировали свою страшную месть убийце наших родителей - сначала в наших головах вспыхивали идеи яростные, решительные, безрассудные - только бы он появился в поле досягаемости, только бы урвать крошечный шанс, и мы бы набросились на врага и разорвали его на куски как дикие кошки. Но чем взрослее мы становились, тем острее ощущали потребность в стратегии, продумывании деталей, возможных ошибок и способов их избежать. Нам хотелось насладиться местью, а для этого помимо прочего нужен был правильный момент.
Разумеется, сейчас не об этом, однако, жизнь иногда подкидывает уроки, которые могут оказаться полезными в совершенно неожиданных обстоятельствах. И вот Пьетро разглядывает мой подарок, и лицо его в точности отражает все те эмоции, которые испытала я, стоя среди прилавков со всяким бесполезным хламом, уцелевшим после взрывов.
В тот день я не искала ничего конкретного, денег у меня было не много, в приюте карманные вообще редкость, но периодически что-то удавалось выиграть в карты у ребят, которым дальние родственники ещё присылают жалкие подачки, желая откупиться от собственной совести. На рынке вполне можно найти что-то интересное за бесценок, однако, в тот момент мне даже в голову не приходило, что я могу обнаружить в дешёвых брезентовых палатках вещи, которые когда-то по праву принадлежали нам с братом. Словно и не было того взрыва, унесшего жизни наших родителей, словно и нас там не было, и вообще это чья-то чужая история, произошедшая когда-то давно с совсем чужими детьми. И вещи эти казались чужими, хоть и до боли знакомыми. Мои куклы, машинки и фигурки брата - смешные и нелепые индейцы и солдатики, некоторые подплавленные, но в целом почти такие же как прежде, мамины платья, отцовское пальто - мне даже кажется, лишь взглянув на него, я вспомнила его запах, когда отец возвращался домой из своих длительных поездок, я выбегала его встречать и утыкалась лицом в это самое пальто.
Первым прорывом было - схватить всё, что успею, и бежать, но отрезвление наступило довольно быстро - едва я заметила фотографии. Продавец не узнал на них меня, иначе задрал бы цену выше некуда, а так, никому больше и даром не нужные фотокарточки достались мне за какие-то копейки, хотя ценность их для меня была непостижима.
Пьетро не проявляет бурных эмоций, он словно замер, от чего стал казаться каким-то ненастоящим, слепленым из глины или воска. Бесконечное бурление энергии, которое обычно, кажется, можно даже услышать, если прислушаться, сейчас затихло, притаилось. Глупые диалоги из фильма, которые до сего момента были едва различимы, сейчас звучат до отвращения отчётливо, но брат не обращает на них ни малейшего внимания. Он буквально выдавливает из себя моё имя, словно произносит новое слово на незнакомом языке, и голос как будто бы не его вовсе. Он говорит, что это больно, и я киваю, избегая взглянуть в глаза.
- Я знаю, - свистящим шёпотом отвечаю я, чувствуя, как пересохли от волнения губы, как онемели от напряжения  голосовые связки. - Но эта боль нам нужна, - добавляю я всё так же тихо. Шелест моего голоса едва различим за нелепыми шутками героев рождественской комедии. - Она не позволит забыть, зачем нам всё это.
И хотя мы и без того точно знаем, зачем, иногда словно выпадает из памяти самое главное - боль утраты, - угасает, затирается временем, становится будто бы чем-то абстрактным и далёким, как те наши старые вещи на блошином рынке.

+1

9

Вообще-то Пьетро не из тех, кто может потерять связь с реальностью, погрузившись в мечты, забыть о времени, заблудиться в лабиринтах несуществующего и несбыточного. Он в реальность накрепко вшит, вколочен, он полновесен и стопроцентно осязаем. И мышление его, этот странный, необъяснимый, совершенно абстрактный процесс, обычно неотделимо от физической оболочки. Испытывая сильные эмоции, он идет на пробежку, размышляя, мерит комнату шагами, разгневавшись, бьёт кулаком в стену... с тех пор, как он вырос, это стало даже опасно: да, как-то раз пришлось понести наказание за дыру в стене приютского коридора.
Глядя на фотографии в альбоме, подаренном Вандой, он чувствует, кажется, впервые, что балансирует на краю пропасти, того и гляди свалится - и пропадёт.
Там он может поверить в то, что детское желание, так много раз загаданное и не сбывшееся, наконец сбылось. Поверить и захотеть остаться там навсегда. Но слезы приходят на помощь: они заволакивают глаза мерцающей пеленой, нарушая эту странную связь, возвращая его к реальности. К занятому без спросу коттеджу, к праздничному ужину, наряженной ёлке, краденым фейерверкам, американской комедии по телику.
К сестре.
Оторвав взгляд от ломких страниц, Пьетро запрокидывает голову к потолку и моргает часто, позволяя слезам выкатиться из-под век, вычертить кривые дорожки по щекам.
- Ты права, - произносит он.
Голос осип от слез, чуть дрожит. Облизнув солёные губы, Пьетро сглатывает колючий ком, вставший в горле.
- Ух, вот это меня накрыло, - неуклюже пытается он снова стать разгильдяем и балбесом собой.
Толком и не осознававший никогда, кто он, что это значит - быть им. Не задумывавшийся.
И вряд ли способный когда-нибудь задуматься.
К чему, в конце концов, ведь Ванде давно и подробно все известно о том, кто он такой.
Вместе они рассматривают альбом и постепенно боль отступает - не слабеет, но как будто окружает их проницаемым серым коконом, сквозь который внутрь проникает свет и тепло. Странно видеть себя на фото, они такие маленькие. Это как будто совсем другие люди, другие дети. Трудно сначала поверить, что вот это - тоже ты, настолько это прошлое далеко от настоящего. Не только во времени оно затеряно. Пьетро и Ванду отделяет от детства нечто куда более страшное, серьёзное, непоправимое, чем время. И, кажется, даже более необратимое. Хотя что может сравниться с временем в необратимости.
Постепенно боль отступает и у них получается улыбнуться. Получается вспомнить что-то забавное, папины шутки, мамины выдумки. Как папа смастерил для них космическую ракету из большой картонной коробки, а мама вместе с ними разукрасила её. Пьетро красил крылья и сделал их полосатыми, - так казалось будто ракета уже летит, - а Ванда красила крышу и понарисовала на ней каких-то девчачьих завитушек. Они чуть не поссорились, но мама легко решила спор, парой линий превратив завитушки в следы космических облаков.
Вместе с Вандой Пьетро уже не боится заблудиться, навсегда потеряться в прошлом. Оживляя воспоминания, которых не ворошили уже давно, много лет, они в то же время удерживают друг друга на твёрдой почве.
И все-таки счёт времени они теряют. И не сразу замечают, что американская комедия по телевизору сменилась выступлением рождественских певчих.
- Скоро начнёт бабахать, - замечает Пьетро, потянувшись к пульту, чтоб убавить громкость: никогда не любил эти заунывные песнопения, - нам нужно тоже внести свою лепту!

+1

10

Эти снимки я засмотрела до дыр за то время, что они хранились у меня, поэтому сейчас я смотрю только на Пьетро, как отливает кровь от его красивого лица, как взволнованно он облизывает губы, как наполняются слезами уголки его глаз, и в них сверкают разноцветными отблесками рождественские огни. Я не помню, когда видела его таким в последний раз, но точно знаю, что кроме меня из ныне живущих, его таким не видел и никогда не увидит никто. Мне хочется крепко обнять его, погладить по волосам, как-то утешить, успокоить, но я сдерживаю себя. Это не то, что нужно ему сейчас. Мы не должны плакать, не должны жалеть себя и друг друга, не должны шмыгать носами и утирать слёзы. Мы должны вспомнить всё, чего лишились, и разозлиться. Нам не нужна жалость, нам необходимы силы, чтобы продолжить борьбу. Пьетро это понимает, у меня нет сомнений. Он пытается побороть слёзы, смаргивая скопившуюся в глазах влагу. Тут уж сложно сдержаться. Я сажусь напротив брата и рукавами кофты размазываю соленую жидкость по его щекам.
Пьетро пытается, отшутиться, и в этом весь он. Я улыбаюсь, глядя в его ярко-бирюзовые от слёз глаза. Мы не будем об этом говорить, не сейчас и не здесь. У нас ещё будет время обсудить всё, что мы почувствовали в этот вечер. Сегодня важно одно - это наше Рождество, и мы вновь полны решимости, чтобы идти к цели, поставленной нами целых шесть лет назад. Теперь мы уже не дети, мы стали взрослее и умнее, а значит, и тянуть дальше некуда. На самом деле, во мне так отчётливо бурлит энтузиазм, что хочется прямо сейчас вскочить и, натягивая на бегу пальто, нестись искать Старка. Разумеется, это безумие, он в данный момент вообще на другом континенте. Однако, в эту минуту я как никогда понимаю брата и его потребность бежать куда-то, не важно, куда именно, лишь бы не оставаться на месте.
Благо, повод вскочить и бежать появляется у нас неожиданно сам по себе. Пьетро взволнованно напоминает мне про петарды, и больше слов мне и не нужно. Я никогда не питала слабости к фейерверкам, узоры из разноцветных искр не находят во мне никакого отклика, а грохот петард и салютов и вовсе вызывает у меня страшные и тревожные ассоциации, связанные с детством. Но брат от этого всего без ума, и я не могу не поддержать эту его маленькую слабость.
- Идём, посмотрим, открыта ли калитка на заднем дворе. - Не дожидаясь ответа, я буквально подпрыгиваю и бегу в сторону прихожей, где мы оставили зимнюю обувь.
Дорожку к калитке замело, последние пару дней некому было её расчищать, поэтому, пока мы добрались до заветной дверцы, успели набрать в обувь снега, но едва ли нас это как-то смутило. Дверца оказалась не запрета и выходила на небольшую лужайку перед густым лесопарком. Баловаться с пиротехникой, пусть и столь малой мощности, на территории дома было бы опрометчиво. Конечно, едва ли за всеобщей суматохой нас кто-то заметил бы, но лучше не рисковать.
- Вот здесь вроде бы хорошо, - сообщаю я, тщательно оглядевшись. Где-то вдалеке уже начинают слышать я первые залпы, и я непроизвольно вздрагиваю. Поскорее бы в дом, укрыться от этого грохота. Но этой мыслью с братом я не делюсь, да и вряд ли он заметил что-либо, он слишком захвачен процессом распаковки своей нехитрой добычи.
Вокруг нас то и дело сверкают и разлетаются живописными кругами разноцветные искры фейерверков, запущенных богатыми владельцами соседних домов. Наши слабенькие петарды не идут с ними ни в какое сравнение и совершенно меркнут на фоне такого масштаба. Но Пьетро светится довольной улыбкой, и она сияет для меня ярче всех салютов на свете.
- Когда мы уничтожим Старка, - говорю я, то и дело повышая голос, чтобы перекричать грохот вокруг, - мы запустим самый огромный фейерверк в честь нашей победы, - обещаю я брату, ещё даже не представляя, на какие фокусы буду способна, когда мы окажемся близки к заветной цели, и насколько всё будет не так, как нам сейчас мечтается. Но сегодня, в это Рождество, у меня нет ни малейших сомнений, что мы сбудемся именно так, как загадали. И однажды над миром прогремит величесивенный салют в нашу честь.

+2

11

Запах.
Кого-то тошнит от него, Пьетро отлично это известно, но сам он этот запах обожает. Металлически-пустой, злой, терпкий и тёплый запах сгоревшей петарды. Даже хлопушки так пахнут. И если коробок спичек бросить в костёр... это сера, должно быть.
Запах гари и серы перемешивается в холодном воздухе с ароматами снега, сосновой смолы и шишек, мерзлой земли, гнилой листвы. Дым лезет в глаза и они слезятся — немного совсем. Отчётливо как ощущается разница между своими, настоящими слезами — и вот этими. Они высыхают быстро и совсем не делают больно.
Пьетро поджигает скромную батарею и, схватив сестру за руку, отбегает вместе с ней под сень деревьев. Остановившись, по привычке бросает на неё внимательный взгляд, руками придерживает за спину: на таких коротких дистанциях ему трудно проконтролировать свою скорость, и прежде не раз бывало, что те, с кем он решил вот так пробежаться, падали и даже получали легкие травмы. Было пару раз, что он нарочно так развлекался: когда допекали, хотя обычно с ним дружили все.
Ванду Пьетро берег. И дело было даже не в том, что она была самым близким и, пожалуй, вообще единственныи его близким человеком. Не в том, что кроме неё у него не было никого. Беречь её было его условным рефлексом, его инстинктом, черт знает, чем ещё, но чем-то, что в кости впаяно и не требует даже движения мысли.
Убедившись, что с сестрой все а порядке, он переносит все внимание на фейерверки, первый из которых уже выскакивает из батареи, устремляясь в небо, и остальные летят за ним вереницей огненных бусин. Там, наверху, уже никаких звёзд, хотя тут как посмотреть: с другой стороны, оно просто набито звёздами. Звезды взлетают и падают, расцветают золотыми хризантемами. Вокруг бабахает будь здоров, как Пьетро и предрекал. Их фейерверки мало того что краденые, ещё и весьма скромные — он ни за что не позволил бы себе стащить что-то дорогое. Но это не важно. Вложив свою лепту, они стали частью представления и за это получили свою долю крошечных золотых звёзд, взрывающихся где-то внутри.
Пьетро кричит, подскакивая на месте, обнимает Ванду за плечо и прижимает к себе. Из-за деревьев до них доносятся сквозь грохот крики гостей соседних домов и их хозяев. Волшебное чувство. Жаль, недолгое.
Звёзды начинают гаснуть, осыпаясь блестящим песком. Грохот взрывов всё реже... и лишь теперь он вдруг улавливает лёгкую дрожь, которая пронизывает плечи сестры в ответ на эти звуки. Опускает взгляд, отстраняясь, заглядывает в её глаза.
- Эй, всё в порядке? - болван, так увлёкся своими взрывашками, что совершенно не обратил внимания на то, что Ванде они неприятны.
Ведь они уже обсуждали это однажды. Забыл?
Скулы вспыхивают стыдливым румянцем, Пьетро виновато разводит руками.
- Извини, я... ладно, всё же закончилось? Мы... больше не дети. Если мы снова услышим взрывы, настоящие взрывы, то мы будем знать, что делать.
И возможно, это по нашей воле они будут звучать.
Эхо последних фейерверков звучит за деревьями, точно звук опустился с неба, припадая к земле. Похоже на выстрелы? Может быть, он не прав: взрывы и выстрелы зазвучат не по их вине, но по их душу. Странно, но это не пугает, напротив,  лишь побуждает решимость.

Отредактировано Pietro Maximoff (19.06.22 18:00:27)

+1

12

Восторг брата от петард сглаживает мрачные мысли, словно растворяя их в его счастливой улыбке. Он крепко обнимает меня за плечи, заслоняя собой от сыплющих во все стороны искр, и моя паника отступает - пока мы вместе, ничего не случится. Однако, грохот более мощных соседских фейерверков пробуждает непроизвольные рефлексы, и я вздрагиваю от очередного неожиданного залпа, невольно привлекая тем самым внимание Пьетро. Его счастливая улыбка сменяется выражением тревоги и беспокойства - кажется, я сломала тот хрупкий момент счастья, когда мысли брата не занимало ничто больше, кроме красочных огней фейерверков. Мы произносим наше "Извини" практически в унисон, это не редкость, мы часто начинаем говорить что-то одновременно дружным хором, словно заучиваем фразы наизусть. Я замолкаю, опуская глаза, в отличие от брата, я не придумала, что сказать дальше, за что именно чувствую вину.
Он пытается убедить меня, что всё позади, напоминает, что мы больше не дети и теперь точно сможем за себя постоять, и сейчас он наверное и впрямь верит в то, что говорит.
- Надеюсь, мы их больше не услышим, - тихо отвечаю я, и мой голос тонет в грохоте очередного салюта. С Пьетро я чувствую себя в безопасности. Что бы ни происходило, где бы мы ни оказались, пока брат рядом со мной, я не сомневаюсь, что ничего плохого не произойдёт - просто не может произойти.
Сейчас даже как-то удивительно вспоминать наше детство, пока родители были живы - все наши ссоры, споры, детские драки и дразнилки. Все дети так себя ведут, все братья и сестры ругаются и подшучивают друг над другом, но с тех пор, как мы остались одни, это стало настолько нам не свойственно, что в глазах окружающих, должно быть, выглядит совсем не естественно, но нам, пожалуй, безразлично, как что  выглядит. Мы уже взрослые, и совсем скоро у нас отпадёт необходимость во всех этих людях и учреждениях, по правде говоря, мы уже давно в этом всём не нуждаемся, но разве это кому-то докажешь? Отсутствие споров и ругани между нами объясняется отнюдь не отсутствием поводов для оных, оно объясняется бережным отношением друг к другу, основанным на страхе потерь и неисчерпаемом чувстве вины, о котором мы никогда не говорим вслух. Когда теряешь близкого человека, не думаешь о том, как часто оказывался прав или о том, что в тех или иных ситуациях он был с тобой несправедлив. Думаешь о том, как мало сказал важных слов, как невзначай обижал, был резок, эгоистичен. Мы в своё время доставляли родителям немало проблем и трудностей, и уже поздно делать работу над ошибками. Да, мы были всего лишь детьми, но этот аргумент никак не успокаивает нашу совесть. Видимо, мы оба чувствуем одно и то же - как только свершится наша месть, мы сможем простить себя и начать жить, по-настоящему, как нормальные люди, как жили когда-то наши родители.
Мои ноги промокли от попавшего в ботинки снега, пальцы на руках покраснели без перчаток, а уши неприятно покалывает, потому что второпях я забыла нацепить шапку, у брата и вовсе куртка на распашку и кроссовки совсем не зимние, но в них ему удобно бегать.
- Вернёмся в дом? - предлагаю я, шмыгнув носом. Ещё не хватало нам обоим разболеться, у нас ещё столько планов на эти праздники. Впрочем, это скорее относится ко мне, не помню, когда Пьетро простужался в последний раз, однако, не хотелось бы, чтобы это случилось сегодня. - Я приготовлю нам чай.

0

13

Это не сера... это порох! Волшебный китайский порошок, ведь его, кажется,  ради фейерверков и изобрели когда-то,  а потом научились взрывать друг друга. Вместо огненных цветов сеять смерть.
Запах пороха пропитывает морозный воздух, все чуть затуманено оседающим дымом. В зимнем сумраке этот дым и этот запах теперь, когда фейерверки отгремели и небо не переливается больше цветными огнями, навевает смутное чувство тревоги. Пьетро начинает ощущать холод: он щиплет за нос и щеки, забирается под расстегнутую куртку, больно царапает ребра, стискивает их до скрипа, спирая дыхание. Пьетро застегивает молнию на куртке, ежась.
Вернёмся в дом? - спрашивает Ванда, шмыгнув носом.
Пьетро хмурится, оборачиваясь к ней. Ещё не хватало заболеть, вот это будет номер. А простуды - они такие, бессовестно нарушают любые планы. Сам Пьетро почти не болеет: здоровье досталось прямо-таки богатырское, - потому и не привык задумываться о том, какие бывают последствия от прогулок зимой без шапки и перчаток да мокрых ног. Ему-то ничего не сделается, конечно, а вот Ванда может заболеть, вон, уже носом шмыгает.
Я приготовлю нам чай.
- Классная идея, - кивает он, собирая пустышки из-под отгремевших свое фейерверков: это надо отнести к мусорным бакам.
Возвращаться в чужой дом отчего-то приятно. Всё уже немного знакомо, уже выглядит чуть иначе, чем когда смотришь в первый раз, и представить, что ты вообще-то тут вот и живёшь, намного проще.
Хотя, Пьетро и Ванда не жили в своём доме уже так много лет, что, наверное, и не помнят толком, как это. Казенная комната в приюте, пусть даже он красиво назван каким-нибудь там "универсальным реабилитационно-образовательным центром", пусть даже все вокруг новое, красивое и современное, никогда не становится домом. Уж им ли не знать.
И тем более, домом такая комната не становится, когда она обшарпанная и унылая, и потолок давно не белый, на кровати под матрасом - продавленная сетка, а дверца тумбочки держится на соплях и в шкафу одни плечики, которые ты по доброте душевной отдал соседу.
Так что фиг его знает, какое это чувство, когда возвращаешься домой.
Однажды он будет точно уверен, а пока ощущает тепло, уверенность, сухость и безопасность чужого дома, взятого взаймы.
Ванда хозяйничет на кухне, готовит обещанный чай, Пьетро проверяет камин, дымоход и тягу: очень уж не хочется устроить пожар в гостеприимном жилище.
Закончив, он легко вспружинивает на ноги, вытирая ладони о джинсы, и взгляд соскальзывает на подаренный сестрой альбом. С ума сойти, как она утерпела и сразу не рассказала? У него, похоже, ген, отвечающий за терпение, вообще не сработал, а может все терпение, которое было положено природой им двоим, досталось Ванде.
Альбом он пока не хочет трогать. Слишком сильные чувства. Они хороши, сильные чувства-то, они делают тебя живым. Но в отличие от богатырского здоровья тела, Пьетро не уверен в силе своего духа.
Его духу просто быть сильным, когда и вокруг все просто. Когда нужны конкретные действия, решения, когда есть задачи они ясны, - тогда ничто не способно его сломать.
Но вот когда ты вроде как ничего не должен делать, да и, грешным делом, не можешь... как с таким быть? Нечему здесь противостоять и бороться не с чем. Тут приходят в движение какие-то глубокие, скрытые течения, которых Пьетро сам в себе обычно не подозревает.
Со вздохом отвернувшись от альбома, он уходит на кухню, где уже ощутим тонкий, тёплый, уютный аромат чая.
В приюте такой не дают. Там чай больше похож на сладкий коричневый суп.
Или это чашка кипятку и бумажный пакетик. Ещё хуже.

Отредактировано Pietro Maximoff (10.08.22 09:40:44)

+1

14

Когда-то я обожала зиму. Едва белые мухи причудливым вихрем начинали кружить за окном, нас с братом невозможно было зазвать домой с улицы. Пьетро с мальчишками устраивали целые снежные войны, я же больше всего любила кататься на санках с горки. Помню, как брат злился, когда папа заставлял его вместо любимых войнушек таскать мои санки обратно на горку, как только я с ними с неё съеду. В те времена Пьетро радовался, когда я заболевала и оставалась дома с очередной простудой, тогда он мог посвятить всё время своим снежным мальчишечьим играм. Но даже несмотря на то, что я болела каждую зиму, это время года я либила и ждала, там ведь и Новый год, и подарки, и папа всегда был дома в этот праздник - никаких командировок в новогодние каникулы, это было правило, которого он всегда придерживаться.
Что для нас с братом зима теперь? Время года, когда проблематично найти себе убежище после побега из очередного приюта или от приёмной семьи. Впрочем, семьи давно уже даже не смотрят в нашу сторону, а когда смотрели, почему-то упорно не хотели брать нас с братом в комплекте. Как знать, может, наша жизнь сложилась бы иначе, если бы кто-то предпринял попытку полюбить нас. Впрочем, мы предпочитаем не углубляться в такие рассуждения, мы зареклись рассуждать о прошлом, пока у нас есть цели, которые мы стремимся реализовать в будущем. Прошлое нам нужно, как и те фотографии, только для того, чтобы сохранять нашу мотивацию.
Брат ёжится на морозе, в то время как звуки взрывающихся петард и фейерверков звучат всё реже. Люди постепенно возвращаются к своим домам в тепло и уют семейного очага. Пора и нам вернуться, хоть этот очаг пренадлежит не нашей семье, сегодня мы притворимся, что он наш и всегда был таковым. В принципе, это не сложно.
Хлопоты на кухне всегда напоминают мне о маме, о том, как это делала она. Это одни из тех редких воспоминаний, не имеющих привкуса горечи - словно, когда я занимаюсь домашними делами, она рядом со мной, незримо, я чувствую её тепло и ласковый взгляд. Она учила меня примудростям готовки и никогда не ругалась, если я что-то рассыплю, разбросаю или сделаю не так. Мне нравилось с ней готовить, нравилось проводить вместе время, нравилось её присутствие, но всё это было так естественно, что я не замечала этой радости, не додумалась наслаждаться ею тогда, когда она у меня была. Самые важные и правильные мысли, порой, настигают нас слишком поздно. Сейчас я не задумываюсь о том, как мне хорошо и уютно с Пьетро, ведь уж это точно никогда не закончится, верно? Его я уберегу, чего бы мне это ни стоило.
Чайник на плите закипает, уведомляя меня об этом деликатным свистом. Я заливаю кипяток в заварник с душистым листовым чаем. Густой ароматный пар поднимается вверх и, касаясь кожи рук, оседает крошечными каплями. Я достаю с полок самые невзрачные чашки - в чужих домах ни в коем случае нельзя использовать дорогую посуду.
- Чай готов! - выкрикиваю я брату, который наверняка отогревается у камина. Порывшись на полках, я обнаруживаю корзинку с вафлями, пряниками и печеньем. Думаю, хозяева дома не заметят, если мы немного угостимся. - Мы забыли загадать желание, - вдруг с досадой вспоминаю я, расставляя посуду на обеденом столе. Мы так были погружены в себя, запуская фейерверки, что я совсем забыла об этой нашей традиции. И, хотя желание каждый год у меня одно и то же, и наверняка оно слово в слово дублирует желание моего брата, каждый год в Рождественскую ночь мы позволяем себе поверить в чудо.

+1

15

Когда Пьетро и Ванда впервые сбежали из приюта, они ощущали себя такими взрослыми... но все оказалось совсем не так, как они представляли, и в следующем приюте им пришлось оказаться довольно скоро. Поначалу Пьетро овладела злая, упрямая тоска, такая жёсткая, что даже Ванде не сразу удалось сквозь неё пробиться.
Зато удалось одному из учителей. Он был таким внимательным, таким искренним, что Пьетро даже сдуру решил, что этот человек, возможно, усыновит их. Он всерьёз поверил в это и, когда наконец понял, что дело было совсем не в желании дать любовь этим беглецам, этим потерянным детям, испытал разочарование такой силы... что раз и навсегда решил для себя ничего и ни от кого никогда не ждать. Никому не верить.
У него была только Ванда, у неё был только он. Стоило принять этот простой факт, и все встало на свои места. Не те, наверное, места, какие положены нормальным людям. В нормальной жизни.
Они, может быть, никогда нормальными и не были. Пьетро не задумывался над такими абстрактными понятиями, как судьба. Он поставил точку в середине предложения, которым была его жизнь, этой точкой стала сестра.
Мир вновь казался простым. Возможно - даже скорее всего, - только казался, но этого было ему достаточно.
Он был материальным и осязаемым, прочно вбитым в реальный мир, но она не была такой. Она была воздушным змеем, танцующим в облаках в грозу, и разряды молний искрили в длинных лентах, повязанных неумелыми бантиками. Ванда и её сила.
Однажды все будут бояться этой силы, но только не он.
- Чай готов! - он слышит её голос из кухни.
Чужой кухни в чужом доме. Свое и чужое - эти понятия были даже более абстрактными, чем судьба. У них ничего в этом мире не было своего. Всё что угодно у них могли отобрать в любой момент.
Только никто не смог бы отобрать их друг у друга. Никогда не сможет.
— Мы забыли загадать желание.
Пьетро смеётся, наблюдая за тем, как сестра расставляет посуду на обеденном столе. Чистая скатерть, простой толстый фарфор. У них дома тоже были какие-то похожие чашки, они не были богаты, но были счастливы.
Как мало оказывается нужно для счастья, если у тебя забирают все.
- Давай... - он возводит глаза к потолку, пружинящим шагом двигаясь вдоль стола, - Давай загадаем сейчас. Эммм... ну знаешь, как там, "на новом месте, приснись жених" и все такое... а у нас будет "на новом месте загадай желание".
Жених... невесте.
Он даже не хмурится, отгоняет глупую мысль точно муху. Жених? Глупость какая. Не родился ещё тот парень, которому Пьетро согласится отдать Ванду. Он всегда был очень придирчив к субъектам, проявляющим интерес к его сестре. На неё было просто запасть, что тут говорить, она красивая и... как это сказать... загадочная. Но чтоб разгадывать этакие загадки, надо быть как минимум шибко умным. Такие им пока не встречались.
Если однажды она полюбит кого-то, сможет ли Пьетро принять все его недостатки?
В том, что недостатки будут, он даже не сомневается.
- Я свое желание все равно держу в голове, - пожимает он плечами, - и оно сбывается каждый раз, ни разу не подвело.
Какой тонкий запах у чая. Даже снег пахнет  ярче. И каждый раз, когда этот запах чая щекочет ноздри, Пьетро удивляется тому, что он в самом деле существует.
И каждый раз он обещает тепло.
Ещё почти вся ночь впереди, всю ночь будет тепло и спокойно, никто не потревожит их здесь. Пьетро решает не ложиться спать, пусть даже завтра он пожалеет об этом. Но может и нет. Может он так напитается этим теплом, что сил хватит ещё хоть на несколько суток.
- Жених невесте, - повторяет он, выдвигая стул, и плюхается на него с размаху, - Ты как, хотела бы? Ну... увидеть своего... типа суженого?

+1


Вы здесь » ex libris » фандом » Ты всё, что есть у меня [marvel]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно