ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » Вдвоём против целого мира [marvel]


Вдвоём против целого мира [marvel]

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>Вдвоём  против целого мира</span>

    <span class="episodecita">"Этот мир тает под снегом, плачет дождями. Слабый мир. </span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://forumupload.ru/uploads/001a/48/60/1998/837092.webp">
</div>

<div class="players3"><span>
     Wanda & Pietro Maximoff
</span></div>

<p>
Они были совсем детьми, когда стало понятно, что детство закончилось. В один миг они потеряли всё, что было им дорого, кроме друг друга. Говорят, что у близнецов особая ментальная связь, способность ощущать боль и тревогу друг за друга на расстоянии. А если это ещё и не совсем обычные близнецы?
</p>

<div class="data3"><span>
    Соковия / какое то время
</span></div></div></div>[/html]

+3

2

Невыносимый звон в ушах - вот, что выходит на первый план, когда я прихожу в сознание. Надолго я отключилась? Этот вопрос пропадает где-то во тьме бушующих мыслей. Я пытаюсь открыть глаза, но их шиплет мелкая пыль, и я тут же закрываю их, пытаюсь вдохнуть воздух но горло обжигает та же пыль, я чувствую как задыхаюсь, но закашляться мне не даёт чья-то рука, ладонь которой зажимает мне рот. Пьетро. Я слышу как беспокойно роятся мысли в его голове, их так много, они обрывочные, мне не удаётся уловить ни единой, но он напуган, что-то ввергло его в панический ужас. Прослезившись, чтобы смыть хотя бы часть пыли, я наконец могу открыть глаза, и первое, что я вижу - огромная металлическая штуковина с мигающим красным огоньком и слово - Старк.

Этот момент навсегда врезался в мою память. Я не сомневаюсь, что спустя годы я буду помнить его так же отчётливо, как сейчас. Спустя два дня без еды и воды, мы с братом буквально набросились на чёрствый хлеб, яблоки и мутноватую воду, предоставленные нам в лагере пострадавших. Забившись в угол, прижавшись друг к другу, мы с ужасом смотрим на огромное количество людей вокруг нас, все в пыли и саже, как и мы с братом, многие из них ранены, у кого-то нет конечностей. Все эти крики и стоны сводят с ума, и мне приходится прилагать усилия, чтобы не проникать в их мысли.
Всё происходящее словно страшный сон, который всё никак не желает заканчиваться. Наши родители погибли, а у нас даже не было ни времени, ни сил, чтобы их оплакать. Их тела погребены под обломками нашего дома, и едва ли у нас будет возможность их похоронить. Несчастье двух маленьких людей  тонет в океане бед тысяч таких как мы.
- И что теперь? - тихо спрашиваю я, но не сомневаюсь, что брат меня расслышит. Оставаться здесь дальше невыносимо, но я так растеряна, и идти нам некуда, но прятаться и ждать неизвестно чего я совсем не хочу. - Что нам делать?
Ещё пару дней назад я была абсолютно счастлива, но даже не догадывалась об этом. Тёплый вечер в кругу семьи при просмотре любимого шоу вмиг обратился беспросветным отчаянием и безысходностью. Ничего нельзя вернуть или исправить, нам это не подвластно - и это принять сложнее всего.
- Вот, возьмите, постелите себе, ночь будет холодной, - пожилая женщина протягивает нам стопку газет и гору какого-то тряпья.
Пока Пьетро копается в последнем, я решаю расстелить на полу газеты. Я надеюсь, что обустройство своего угла меня отвлечет, но укладывая одну из газет, я замираю, уставившись на заголовок. С первой полосы на меня смотрит самодовольное лицо мужчины в дорогом костюме и с ножницами в руках для разрезания красной леноточки. "Энтони Старк построил новый детский дом в Техасе".
- Кажется, я знаю, - произношу я и поднимаю взгляд на брата, - что нам делать.

+4

3

Почему на этой штуковине написано "Stark"? Пьетро известно английское слово "star", это значит "звезда", но откуда вот эта "k" на конце и что это значит?
Пьетро уже знает, если прямо рядом с ним происходит что-то огромное и пугающее, что-то много больше него самого и Ванды, с чем ему не совладать и от чего не сбежать, мозги напрочь отказываются обдумывать ситуацию, искать пути, с помощью которых можно было бы выбраться.
Если пути не видно с того места, где стоит Пьетро, то можно все обежать по кругу и найти его, но если уж вкопан, встроен в точку пространства и так, что не дернешься, что тут обдумывать? Что искать?
Мозги Пьетро находят какую-нибудь чушь, ерунду, выстраивают вокруг неё кольцевой маршрут. Мысли по кругу носятся: зачем там эта дурацкая "k"? Как будто после странно бледного в сравнении с родным, гладкого слова "star" кто-то ставит тебе подножку. И ты спотыкаешься.
Star - k, star - k, - ты спотыкаешься, раз за разом.
Пьетро бегает по кругу и спотыкается. Стены кольца все выше, все теснее, уже смыкаются с каждой его попыткой осознать, что мамы и папы больше нет. Что дома у них тоже больше нет. Что и самих их с Вандой тоже очень скоро может не стать, если эта вот штуковина со спотыкающейся звездой, со звездой-заикой во чреве, решит жахнуть. Огонёк на её боку мерцает, маленькая красная лампочка, в любой момент готовая превратиться в пылающую звезду. Вот она, звезда.
Там, внутри.
А споткнется ли она, заикнется ли, - для них с Вандой это уже не будет иметь значения.
Засыпать ему очень страшно.
Он боится пошевелиться во сне и задеть чёртов снаряд. За Ванду тоже боится - и, когда она засыпает обрывочным, поверхностным сном, он обхватывает её руками, представляя себя прочным коконом, который не пропустит наружу эхом любое движение. Это трудно. Это даже хуже, чем просто лежать без движения, а даже всего-то вынужденная неподвижность причиняет Пьетро боль. Звезда мигает и заикается, огонёк пульсирует, то надвигаясь, то удаляясь, мир расплывается, лохматится по обрывку края. Ванда вздыхает во сне и вдруг вздрагивает, и медное, звенящее напряжение пробегает по телу Пьетро подобно электрическому разряду. Он сам вздрагивает, открывая глаза, и сердце срывается в бешеный галоп, когда он понимает, что всё-таки заснул, но в следующий миг приходит облегчение: взгляда касается белесый свет, пробивающийся сквозь нагромождение обломков, что отрезали их с Вандой от мира, оставив наедине со спотыкающейся звездой.
Если даже они заденут звезду, если сейчас рванет, если это последние их с Вандой мгновения, все равно уже почему-то не страшно.
Лишь теперь Пьетро понимает, что у них почти закончился кислород.
Он прижимает к себе сестру, не сводя взгляда с мигающего огонька на боку снаряда.
Найти бы её. Эту звезду.
Вот это, что называется так. "Stark".

Это, оказалось, фамилия. Всего лишь фамилия. Всего лишь фамилия всего лишь человека. Пьетро стыдно, гадко, а ещё горячо и темно, - это похоже на злость, только оно крепче и глубже засело.
Какой же тварью быть надо, чтоб гордо писать свою фамилию на штуковине, которая может вмиг разрушить десятки человеческих жизней.
Не человеком, точно.
Пьетро, задрав голову, смотрит в забитый помехами экран маленького телевизора, закрепленного на кронштейне, и представляет себе тот самый снаряд, только вместо "Stark" сбоку написано "Максимов". И как Пьетро этот снаряд запихивает этому Старку... Да хотя бы и в глотку.
И что теперь? - здесь шумно, но её голос Пьетро способен расслышать даже в эпицентре бомбёжки.
За последние дни это единственный звук, в котором было хоть что-то приятное.
Он оборачивается к сестре и хмурится, увидев на её лице вычерченные слезами неровные дорожки. Они оба чумазые как черти, мама была бы в ужасе, - думает Пьетро вдруг и морщит нос, заталкивая поглубже свои собственные слезы, полезшие щипаться в глаза.
- Что нам делать?
Наверное, они ещё слишком маленькие, чтобы решать, - эта мысль в голове у Пьетро звучит задавленно и вяло, - кто-то другой решит, кто-то взрослый. Должно быть, найдут их родственников где-нибудь в провинции. Или отправят в детский дом.
Или бросят на улице. Такое тоже бывает.
- Я найду Старка, - думает он, бросая взгляд в телевизор, - Найду и... найду.
Уж навряд ли у Пьетро будет свой снаряд с надписью "Максимов". Но кроме снарядов в мире полно полезных вещей.
Вот, возьмите, постелите себе, ночь будет холодной.
Ну вот например. Пока что вместо снаряда какое-то барахло, пропахшее пылью и сыростью.
Пьетро благодарит женщину, как учили мама и папа, и ворошит кучу, пытаясь выудить что-то поприличнее под голову Ванде, чтоб не ложилась красивыми волосами на всякое гнилье...
Пьетро усилием воли удерживает себя от желания взглянуть на волосы сестры.
Не мытые несколько дней, набитые пылью, они сейчас совсем не красивые.
Хорошо, что мама этого не видит, - думает он, закусывая губу, и неуклюже складывая барахло в подобие постели.
Оборачивается к Ванде, которая вроде бы собиралась расстелить на полу газеты, чтоб было не так холодно.
Ванда похожа на привидение.
Или на ведьму. На старую седую ведьму с лицом девочки. Бледная, осунувшаяся, она глядит, не мигая, на фото, напечатанное на газетном развороте: отсюда Пьетро не видно, что там, но он понимает по ведьмовской злобе, горящей в глазах сестры, подсвечивая бледные скулы алым.
Кажется, я знаю, - шепчет она, - Что нам делать.
- Это не будет легко, - отзывается Пьетро, поджимает губы, водружая поверх напыщенной рожи Старка сложенное неумело барахло, - Но я рядом с тобой.

+4

4

Пьетро никогда не возмущался, что я лезу в его голову. Знать, о чём он думает, для меня всегда было так же естественно, как дышать. Никто другой, даже родители, не воспринимали мою способность к телепатии как что-то нормальное. Брат же не находил ничего зазорного даже в самых глупых или недостойных своих мыслях - таковые у всех имеются, и я не исключение.
У Пьетро было предостаточно времени на размышления о снаряде и написанном на нём слове. Казалось, эта головоломка отвлекает его, заставляет время ускориться хоть немного, позволяет меньше думать о том, в каком положении мы оказались. Он так увлёкся рассуждениями о звезде, что, похоже, истинное значение слова его разочаровывает. Никакой мистической тайны оно не скрывает - всего лишь фамилия, которую приходилось и раньше слышать, но связать её с тем ужасом, что мы чудом пережили, нам и в голову не приходит.
Сейчас я пытаюсь абстрагироваться ото всех мыслительных потоков, что меня окружают, но голос брата в голове уже как мой собственный, и я не уверена даже, что дело в телепатии, словно мы связаны каким-то ментальным каналом, не доступным никому больше. Разбирая предложенные газеты, я вдруг замираю и осторожно касаюсь своих волос, грязных, спутанных, пытаюсь их пригладить хоть как-то, ощущая на себе взгляд брата. Я чувствую, с каким сожалением он смотрит на меня, и мне в эту секунду как никогда хочется выглядеть хорошо, чтобы вернуть ему хотя бы призрачное ощущение чего-то привычного. Сейчас же я самое яркое и живое напоминание о том, через что нам пришлось пройти, и что мы только что безвозвратно потеряли.
Фото Энтони Старка в газете прогоняет все другие мысли и эмоции. Горечь утраты, боль, отчаяние, страх - всё сменяется жгучей ненавистью, стальным кулаком сжимающей моё сердце. Брат не пытается меня вразумить, не пытается даже предложить иных вариантов дальнейших действий, он лишь говорит, что это будет не просто, и тут сложно спорить.
- Если нас определят в интернат - почти невозможно, - неохотно соглашаюсь я. - Но даже если это так, мы это сделаем. - То, как очистился мой разум, каким холодным и спокойным стал мой голос, и каким целеустремлённым взгляд, удивляет даже меня саму. Одно мгновение уничтожило во мне маленькую несчастную девочку, желающую забиться в угол и жалеть себя. Кажется, именно в этот момент я повзрослела.
***
Я перепрыгиваю через ступеньку, прижимая к груди свежую газету. Со всех стен интерната на меня взирает ненавистное лицо. Энтони Старк построил этот интернат для детей, пострадавших во время боевых действий в Заковии. Этот сиротский приют оборудован и обставлен не хуже какого-нибудь элитного пансионата, но это не делает его в моих глазах менее ненавистным.
Когда нам сказали, где мы будем жить, я устроила настоящую истерику. Наверное, впервые с четырёхлетнего возраста. Первые три дня я напрочь отказывалась от еды. Словно, если я съем хоть кусочек пищи, которую мне даёт Старк, то всё равно что продам свою гордость и честь за кусок куриной котлеты. Впрочем, Пьетро сумел уговорить меня прекратить голодовку, резонно заметив, что едва ли я смогу отомстить врагу, если умру от истощения.
Однако, хоть я ела, пила, спала и училась в этом здании, это не мешало мне ненавидеть всем сердцем и его, и человека, благодаря которому оно существует. Для меня это было лишь его небрежной попыткой загладить свою вину. Старк ни разу не приезжал в наш приют, он лишь регулярно переводил деньги на содержание детей. Мы с Пьетро ждали его, разработали кучу безумных и возможно нелепых планов, как расправиться с миценатом, если он соизволит объявиться, но всё впустую. Он лишь пускает пыль в глаза своей бездушной благотворительностью. Я ненавижу всё, даже подарки на Рождество, глупые и бесполезные куклы барби - я к ним даже не прикоснулась, позволив другим девочкам забрать их себе. Всё это ему ничего не стоит, он не вкладывает во все эти вещи ничего, кроме денег.
Поднявшись на нужный этаж, я без стука врываюсь в комнату Пьетро. Ещё одна пытка - комнаты мальчиков и комнаты девочек на разных этажах, и хотя каждая комната рассчитана на двоих детей, столько мы с братом ни упрашивали, нам так и не позволили занять одну комнату на двоих, и каждому из нас пришлось жить в одном помещении с соседом своего пола. Сейчас объявлено свободное время, котрое большинство ребят предпочитают проводить вне собственных комнат. Ещё бы, в интернате есть свой кинотеатр, бассейн и теннисный, корт, не говоря уже о развлечениях попроще.
- Принесла, - гордо заявляю с порога, кидая на кровать перед братом свежий номер газеты. С того дня в лагере беженцев мы собираем всю информацию о Тони Старке, которую только можем раздобыть. Увы, источников не так много, как хотелось бы, поэтому каждая добытая газета со статьёй об объекте - на вес золота. Я усаживаюсь напротив брата, пока он нетерпеливо расстилает на кровати принесённую мною прессу. Мы оба одеты в стандартную форму, мои волосы заплетены в две тугие косы, а волосы Пьетро, вопреки его протестам, зачесаны назад, что вновь возвращает нас к ассоциациям с пансионатом. Мы чувствуем себя в каком-то смысле шпионами, которым приходится работать под прикрытием. И хотя вырезками про Старка из газет никого не удивишь - многое здесь его буквально боготворят, у нас с Пьетро есть своя маленькая тайна.

+3

5

Интернат.
Их отправили в интернат. Что ж, это даже лучше, чем незнакомые родственники в провинции, - которых у них с Вандой, видимо, не нашлось. Родственников полагается любить, или хотя бы быть им благодарными. У Пьетро не очень-то выходит изображать приязнь и любезность в отношении людей, на которых ему наплевать. Незнакомых людей, которых он никогда прежде в глаза не видел. Чего доброго, они могли бы ему не понравиться, и тогда неспособность быть благодарным и неприязнь играли бы в весёлое перетягивание каната с совестью и чувством вины. Ну, такое себе развлечение.
А здесь, в приюте, вовсе никому он не должен быть благодарным. Он сюда не просился. Он не виноват, что оказался здесь. Он такой, какой есть, а все, кто тут работает, пусть принимают его таким. Не надо любить, достаточно делать свою работу. Им же платят за это.
И неплохо же платят.
Уж тем более Пьетро не должен быть благодарен звезде-заике, этому напыщенному зазнайке-Старку, хотя всё вокруг буквально кричит о том, что должен. Чёрта с два.
Старку плевать на Пьетро, он даже не имеет понятия о том, что Пьетро существует. Старку вообще плевать на всех воспитанников интерната, на сотрудников тоже. Ему на всех тут плевать, эти деньги для него - пустяк, а ещё - инструмент, просто такой способ в который раз показать миру, какой он хороший, замечательный и крутой. Он использует все способы, какие может, ничем не брезгует, ничего не чурается. Бомбы делать - пожалуйста. Интернаты для сирот строить - не вопрос. В его многоумной голове, поди, одно другому нисколько не противоречит.
Когда они попали сюда, Ванда очень переживала. Плакала, кричала. От еды отказывалась.
Пьетро видеть это и чувствовать было больно, совершенно невыносимо, и от этой невыносимости он совсем соображать перестал и долго не знал, как помочь сестре. Потом просто объяснил ей то, что было ему очевидно.
Старку на них плевать. Будут они ему благодарны или нет, будут они тут есть или нет, сдохнут от голода, - плевать, будут учиться лучше всех и слушаться старших, - плевать. Они здесь, как и где угодно ещё, сами по себе. И только ему, Пьетро, не плевать на Ванду. Теперь, когда мамы и папы нет, они друг у друга остались, и всё.
И вот Пьетро - вовсе не плевать на то, что Ванда будет голодная.
Так что ешь, сестрёнка. Пожалуйста, ешь. Чтобы бороться, нужны силы. А что нам ещё остаётся, если не бороться? Мы оба не из тех, кто складывает ручки и камнем идёт на дно.
Пьетро говорил сестре с самого начала, что борьба не будет простой, - да она и сама это понимала. Но, конечно, в тот момент он не осознавал, насколько. Непросто бороться, когда ты - не значительнее муравья. Когда всем вокруг ты безразличен. Но Пьетро чувствует: у них непременно появится шанс. Возможно, более отдалённый во времени, чем казалось. Проходят годы, - годы, чёрт возьми! - но ничего не меняется. Старку по-прежнему до лампочки приют и вся их страна, в общем, тоже. Приезжать он не собирается. Как им самим до него добраться - тот ещё вопросец.
То, что их расселили по разным комнатам, не добавляет удобств. Пьетро, ночуя с Вандой на разных этажах, очень долго чувствовал себя ополовиненным, неполноценным. У него никогда прежде не было проблем со сном, даже в первые ночи после бомбёжки, пока их ещё не отправили в интернат. Но теперь он подолгу ворочается в кровати, пялится в темноту, и каждый звук бесит, а больше всего бесит дыхание соседа. Хотя в целом ничего так парень. С очень тупым чувством юмора, но не злой.
Пьетро намного злее.
- Принесла, - от порога комнаты Ванда прицельно швыряет перед ним на кровать газету.
Пьетро нетерпеливо разворачивает сминающиеся в пальцах листы. Имя Старка уже на обложке - взгляд выхватывает цепко, привычно, - но статья внутри, на третьем развороте. И на большом фото - вовсе не напыщенная его рожа, нет.
- Протесты, - произносит Пьетро шёпотом, приподнимая брови.
А ему-то казалось, этого придурка весь мир боготворит. Но нет.

+3

6

Мы часто находили статьи о Старке в газетах, он всегда даёт журналистам повод для новых материалов. Этот человек явно любит привлекать к себе внимание и ему неплохо это удаётся. Мы жадно отслеживаем всё: его планы, встречи, запоминаем имена людей, с которыми он общается, сотрудничает, конкурирует. Любая деталь может оказаться значительной и полезной, ничего нельзя упустить. Больше всего мы ждали, что в газете напишут, что Старк планирует посетить наш интернат, он иногда посещает свои благотворительные заведения и фонды, очень редко, но случается и такое. Однако, сегодняшняя новость куда как больше будоражит не только меня, я вижу, как загорелись глаза Пьетро.
- Читай дальше, вот тут, - нетерпеливо тыкаю я пальчиком в заветную строчку и тут же сама её зачитываю: "Энтони Старк заявил, что не видит поводов для паники и не планирует расширять штат охраны", - поднимаю взгляд на брата - понял ли он? После чего вскакиваю с кровати и заглядываю под неё. Быстро отыскав взглядом задвинутую в угол коробку из-под школьных туфель, которые, в связи с быстрым изменением роста и комплекции подростков, нам обновляют чуть ли не каждые полгода, как и школьную форму, извлекаю её на свет.
Разместившись снова на кровати и поставив коробку на колени, я начинаю перебирать собранные за всё время вырезки из газет и журналов. Некоторые были выменены у одноклассников за сладости или время игры на приставке. Я выкладываю все те снимки, где так или иначе засветилась охрана Старка.
- Вот, смотри, Гарольд Хоган, его телохранитель, - стучу ногтем по первой заметке, которую выложила перед братом. - Выглядит толстым и неуклюжим, что думаешь? Может, Старк и правда настолько уверен в своей неуязвимости? - Я нахожу ещё несколько невнятных снимков, на которых присутствуют грозного вида мужчины, упакованные в чёрные костюмы, но они попадаются только на тех кадрах, где рядом с нашим заклятым врагом можно так же заметить хрупкую интелигентного вида блондинку. Разумеется, мы и раньше всё это подмечали, но сейчас совсем другое дело! Есть и другие недовольные, и их не мало, а значит, действовать нужно незамедлительно. - Ты понимаешь, что это значит? - спрашиваю я, облизнув пересохшие от волнения губы. И хотя рядом с нами никого нет и быть не может, вслух свою мысль не продолжаю, а сосредоточенно заглядываю в глаза Пьетро.
Мы с первых дней вводили в ступор и не на шутку пугали других детей этой своей привычкой. Когда нам хотелось поговорить с глазу на глаз, мы просто садились друг напротив друга, смотрели друг другу в глаза, и я читала его мысли и транслировала ему свои собственные. Мы могли так увлечённо беседовать несколько минут, для окружающих же мы выглядели как двое полоумных, молча уставившихся друг на друга и не реагирующих на внешние раздражители.
Сейчас в этом вовсе нет необходимости, в комнате мы одни, и едва ли нас кто-то потревожит. Но мысль, пришедшая мне в голову, столь сильно будоражит меня и кажется какой-то даже фантастической, что я словно бы не решаюсь произнести эти слова вслух:
- Нам надо сбежать отсюда.

+3

7

Сбежать.
Значит, время пришло! - думает Пьетро, и эта мысль будоражит его настолько, что мышцы сводит нестерпимым желанием и вправду бежать.
Выскочить в коридор, промчаться до лестницы, преодолеть её, перепрыгивая через две ступеньки, вылететь во двор и сделать пару кругов по прилегающей территории, которая представляет собой самый настоящий парк с бадминтонными кортами и затейливыми велодорожками.
И в то же время ему как будто страшно.
Как будто это ожидание, что так мучило их с Вандой, в то же время незаметно прокрадывалось к нему в нутро, просачивалось подобно воде, текущей меж разошедшихся металлических листов старого водостока, заржавливая, остужая, утяжеляя. И теперь он сделался тяжёл и пуглив точно старый толстый голубь, который не взлетает, когда вбегаешь в птичью толпу с задорным криком, а только бежит в сторону, жалкий и неуклюжий.
Но нет же, нет. Возбуждение Пьетро гораздо сильнее страха. Действовать ему нравится намного больше, чем ждать. Даже если они ошибаются. Даже если они проиграют, лучше всё-таки делать хоть что-то, чем сидеть сложа руки.
Но. Вот теперь снова нужно немного замедлиться.
Потому что время действовать настало, но время бежать - ещё нет. Нужен план. Хороший план, который позволит им улизнуть из-под надзора и быть достаточно далеко, когда их хватятся.
Им с Вандой повезло: не то чтоб тут ревностно за всеми следили. И правда, разве найдутся дураки, которые захотят сбежать из такого райского места, где телик, и конфеты, и бифштексы на обед, и кока-колы хоть залейся, и приставка, и даже волейбол?
А прикиньте, найдутся.
Так что это, вот это самое, это не будет сложно. Там дальше - да, а вот тут - нет. Им нужно улизнуть и найти людей, которые организовывали протесты.
Нетерпеливо рванув на себя газету, Пьетро ищет в статье упоминание места. Перечитывает название партии, организовавшей демонстрацию, перечитывает ещё раз. Потом вырывает страницу и сворачивает конвертиком.
Лучше оставить. Как говорила мама, простой карандаш лучше феноменальной памяти.
Ну или типографские чернила. Тоже подойдут.
Когда ты так возбужден, можно запросто забыть что-то, даже то, что, казалось отпечаталось в голове накрепко.
За ужином надо припрятать нам еды, - думает Пьетро, глядя сестре в глаза.
Её присутствие внутри своей головы он чувствует подобием слабого ветра, дующего сквозь цветущую сирень.
Возьмём еду и смену одежды. Кроме формы у меня только джинсы и две футболки... Хватит.
Он хмурится, разглаживая ногтем сгиб газетной страницы.
Не хочется что-то упустить, но времени у них мало. Чем больше времени пройдёт, тем сложнее может оказаться найти тех ребят. Вдруг их разгонят? Вдруг оштрафуют? И они попрячутся...
Звук открывшейся двери заставляет его вздрогнуть.
Сосед.
Встретимся во время прогулки перед ужином за теннисным кортом, - думает он, бросая на Ванду пронзительный взгляд.
Лучше не продолжать диалог здесь. Даже безмолвный.
Расставшись с сестрой, он наконец позволяет себе подчиниться изглодавшему его желанию и убегает.
Пока что в сад. Пять кругов приведут его мысли в подобие порядка.
Ну или семь.
Лучше десять.

+3

8

Идея побега кажется немыслимой и притягательной одновременно. В любом интернате, даже самом комфортном, рано или поздно в умах детей вспыхивает эта мысль, гормоны, пубертатный бунт - всё это совершенно естественные подростковые мотивы, которые возникают стихийно, а угасают через мгновение. Старшеклассники частенько сбегали, но все всегда возвращались, по своей ли воле - неизвестно, но ничего удивительного, мнимая свобода оборачивалась для них суровой реальностью мира за пределами забора. Там нет регулярных приёмов пищи, тёплой постели, развлечений на любой вкус, тот мир враждебен и отнюдь не так комфортен. Наш приют можно сравнить с райским оазисом, построенным посреди развалин зализывающей раны страны.
Но комфорт, пища и развлечения - не такой увесистый якоря для нас с братом, как для других ребят. Нами руководит совсем иной мотивационный ориентир.
Лихорадочные мысли в голове Пьетро доносятся до меня отголосками, едва позволяющим уловить суть. Он не сомневается ни мгновения, он не размышляет над целесообразностью побега, в его  мыслях нет протеста и нет вопроса "зачем?" есть только два других - "когда?" и "как?" Он думает о том, что может пригодиться нам в предстоящем путешествии. Джинсы и две футболки - не дурно! У меня только парадно-выходное платье, самое девчачье, и ужасно не годное для побега, а ещё спортивная форма.  Из одежды, в которой я была в тот роковой день, я очень быстро выросла, и она уж точно сейчас будет бесполезна, хоть и лежит бережно сложенная в шкафу.
"Ты прав, бежать нужно на легке, чем меньше вещей, тем лучше", - соглашаюсь я. "Ещё нужны деньги, - добавляю неуверенно и осторожно. Несмотря на то, что в стенах этого заведения мы денег в руках не держали, да и тратить их было в общем-то не на что, я отлично помню, какую роль эти бумажки играют там, за забором. Только вот, где их взять, чтобы при этом самим не стать преступниками подобно Старку. Мы не успеваем развить мысль, потому что дверь в комнату открывается. Встрепенувшись, я спешно кидаю вырезки их газет обратно в коробку и закрываю крышку. Прижав к груди драгоценную коробку и кивнув брату в ответ на его предложение встретиться за кортом, я выбегаю из комнаты, глядя в пол, и даже не поднимая взгляда на соседа Пьетро.
Я сижу на кровати, подобрав под себя ноги и внимательно изучаю одну газетную вырезку за другой. Моя соседка Анита сидит на подоконнике и плетёт какую-то фенечку из бисера. Мы обе находим занятия друг друга совершенно бессмысленными, но обе об этом молчим. Взглянув в окно, Анита замирает и смотрит вниз завороженно несколько секунд, после чего глубоко вздыхает и поворачивается ко мне.
- Ванда, ты не знаешь, Пьетро не собирается послезавтра на танцы? - робко спрашивает она, и я уверена, что этот вопрос стоил ей немалой смелости, щёки девочки пылают, и она вновь обращает взгляд к окну. Чуть приводнявшись на кровати, я тоже выглядываю на футбольный стадион, раскинувшийся под окнами, вокруг которого наворачивает круги мой брат.
- Не знаю, - пожимаю я плечами, выдавая бессовстную ложь, потому что гениальная мысль посетила меня только что - идеальнее времени для побега чем танцы и не придумаешь, нас не хватятся до обеда следующего дня, потому что после танцев воспитатели разрешают на следующий день поспать подольше и пропустить завтрак.
- Хотя, он наверняка пойдёт с Мариам, - печально вздыхает Анита. Я живу с этой девочкой в одной комнате с самого первого дня, и прекрасно знаю, что она не просто завидует белокурой королеве нашего класса Мариам, она сама хотела бы быть Мариам. - Я слышала, как она обсуждала с девчонками, что если он не решится, она сама его пригласит, - продолжает вздыхать соседка. Тот факт, что в Пьетро влюблена добрая половина девочек нашего класса для меня давно не секрет, на него с интересом поглядывает даже несколько старшеклассниц. Если меня все считают странной, сторонятся и даже инстинктивно побаиваются, то к Пьетро тянутся, ищут его внимания и одобрения. Такие разные близнецы, но нет, в нас больше общего, чем кажется окружающим, у нас на двоих одна боль и один общий враг, разные лишь защитные механизмы.
Прогулки перед ужином я ждала как никогда. Мне не терпелось поделиться с братом кучей важных вещей - во-первых, я смогла отпороть от платья несколько ужасных рюш, и теперь оно выглядит более-менее приемлемо, а ещё как удачно придумала время побега, и что выпросила у уборщика выпуск другой газеты, в которой упоминается несколько имён бастующих, правда, взамен я должна буду принести ему свой кусок пирога с ужина, но сейчас я так взволнована, что едва ли захочу вообще что-то съесть.
- Ты долго, я уже думала бежать за свитером, - замечаю не без укора. К вечеру стало заметно прохладнее, чем было днём. - У меня целая куча новостей!

+3

9

Вот она, ловушка ожидания. Чем ближе момент, к которому ты так долго шёл, тем сложнее терпеть. Страшно подумать, что с ним будет твориться в тот день, когда они с Вандой решат предпринять побег, - да ладно, Пьетро готов бежать прямо сейчас. Вот прямо сейчас.
- Ты какой-то нервный, - замечает сосед, решившись наконец подать голос - он явно порывался сделать это последние минут пятнадцать, - У тебя геморрой что ли? Сидеть не можешь совсем.
Пьетро оборачивается к нему с усталым и сочувственным видом.
- Лучше геморрой, - беззлобно бросает он, плюхаясь на кровать, - чем олигофрения.
Тот даже не обижается, лишь пожимает плечами, отворачиваясь. Он, видимо, и не в курсе, что такое олигофрения.  Пьетро тоже не должен бы, но когда изучаешь газеты от корки до корки, всякая фигня попадается.
Вытянувшись на покрывале, руки закинув за голову, он хмурится, сверлит взглядом потолок.
Ванда совершенно права: им нужны деньги. И где их брать, Пьетро совершенно без понятия.
Проще всего украсть, конечно, но он даже не представляет, где они здесь находятся и есть ли здесь вообще наличные: наверняка в основном приют распоряжается счетами, которые пополняет проклятый Старк.
Можно попробовать что-то продать.
Нет уверенности в том, что за стенами имеет достаточную ценность, но можно попробовать взять с собой планшеты, в которых они делают домашние задания. Планшеты наверняка удастся продать... что ещё? Можно продать обувь, у Пьетро очень классные кроссовки, наверняка дорогие, а себе можно и кеды какие-нибудь завалящие. Да чего там, он и босиком походит, так ему думается сейчас. Он бы попробовал даже продать их уже здесь, в стенах школы. Вещи, которые привозили в приют прямиком из Штатов, в их стране было не найти, и они было труднодоступны даже для тех, кто зарабатывал достаточно денег, чтобы есть бутерброд с маслом на завтрак и мясо на ужин.
Но это рискованно: сдать руководству их может кто угодно, даже те, кому хочется доверять. Сдавать тоже очень выгодно.

Стадион вскрыт вечерней резкостью, которая выделяет линии, смазывая цвета. Кажется рисунком, полупроявленной фотографией, которой недостаёт яркости. Ветер к вечеру стих, но стало заметно прохладнее. Парк перед ужином постепенно стихает: все стекаются к главному корпусу. Мимо Пьетро проходит кучка девчонок, переговариваясь и хихикая. Ну нет, девчонок на сегодня достаточно, - думает он, швыряя под ноги скейт, и, оттолкнувшись, лихо съезжает с холма, на котором высится главное здание, к велодорожке, огибающей корт.
Ты долго, я уже думала бежать за свитером, - замечает Ванда, не ёжась, когда он, затормозив рядом с ней, ловко подкидывает скейт ногой и подхватывает рукой.
- Извини, - отзывается Пьетро, поверх головы сестры оглядывая забор корта и низкий кустарник, отделяющий его от велодорожки: уже никого нет, все ушли на ужин, - Мне пришлось поупражняться в красноречии, пытаясь одновременно принять приглашение на танцы и не обещать на них всё же пойти, - он выбрал неудачный маршрут и наткнулся на их одноклассницу Мариам в компании подруг.
Пьетро усмехается в ответ на улыбку Ванды, которой лучше кого бы то ни было известно, что Пьетро и красноречие не очень-то ладят.
Новостей у сестры в самом деле много. И Пьетро совершенно согласен в том, что танцы - лучшее время чтоб сбежать. Он сам ощущал эту идею, витающей поблизости, после разговора с Мариам, но не разглядел, не догадался. К счастью, он не один в этой лодке.
Наверное, пойти с ней всё-таки придётся, - размышляет он, - но зато его джинсы и футболка не вызовут вопросов, встреться с ним кто в коридоре. В обычный вечер это могло бы стать источником проблем, но на танцы воспитанникам можно приходить в обычной одежде. И, к счастью, парни в большинстве вовсе не пытаются наряжаться для этого. Джинсы и футболка как раз подходят.
Платье Ванды тоже вопросов не вызовет, но слава богу, то она избавилась от рюш. Эта фигня Пьетро никогда не нравилась.
- Хорошо бы там упоминались не только имена, но хоть какой-нибудь адрес, - замечает он негромко, - честно говоря, я не представляю пока, куда нам идти. Совершенно не помню город, - добавляет расстроенно, - Впрочем, есть ещё время изучить карту.
Как раз на учебном планшете была очень удобная карта города. Если в газете найдётся что-то вроде названия улицы или площади, получится наметить хотя бы первый маршрут.

Для прикрытия на бал я схожу, - делится Пьетро соображениями с Вандой, - Но слиняю после первого танца. Или после второго. Думаю, максимум после второго ей понадобится попудрить носик в компании галдящих подружек, чтоб поделиться с ними впечатлениями от моей балетной грации, с которой я отдавлю ей ноги, - хрипло смеётся Пьетро, похлопывая ладонью по доске, а затем делается вдруг совсем серьёзным, ловя взгляд Ванды, - Когда же я наконец осознаю, что это по-настоящему? Никак не отделаюсь от ощущения, что мы просто во что-то играем. Как будто это такой... квест.

+3

10

Пьетро извиняется, вскользь объясняя, что его задержали, и причина уже не является для меня сюрпризом, благодаря болтливости соседки по комнате. Это даже хорошо, что брат там будет. Его сосед на выходные едет к какой-то родственнице, которая возможно его заберёт - и хотя всё это ещё вилами по воде, но весь интернат уже в курсе, такая удача - огромная редкость. Даже если у кого и остались родственники в Соковии, они, как правило, в том положении, где лишние голодные рты будут только в тягость. Если Пьетро все увидят на танцах, то в его комнату до обеда вряд ли кто сунется.
Относительно себя я пока не думала, но на это ещё будет время. На танцы я не пойду точно, это вызовет куда больше вопросов, чем моё исчезновение. К тому же, я не люблю шум и большие скопления людей. Забавно, мы планируем сбежать, чтобы присоединиться именно к такой большой и шумной компании - но в этом хотя бы есть какой-то смысл.
- Центральные улицы, городов упоминается несколько, - тихо отвечаю я, словно кто-то может нас послушать. - Но, конечно, просто выйти на улицу в центре города и ждать чего-то - не вариант, без взрослых мы быстро привлечём внимание, - резонно замечаю я. Нам нужно больше данных, - соглашаюсь не слишком охотно.
Ещё несколько минут назад, когда я шла сюда, на место встречи, план казался совершенным, но сейчас в нём обнаруживается такое количество дыр, перекрыть которые с ходу не хватает фантазии. Впрочем, одно я интуитивно понимаю точно - если мы не решимся сейчас, то вряд ли решимся когда-либо. Если углубляться в работу над идеальным планом, то можно находить изъяны в нём до бесконечности. Нужно действовать сейчас, довериться тому импульсу, который ещё имеет на нас воздействие.
- Знаешь... - завожу я и тут же замолкаю. Мысль, которая посетила меня, кажется гениальной и совершенно безумной одновременно. - В кабинете директора есть компьютер, и на нём выход в интернет, - всё-таки решаюсь озвучить свою идею. - И не такой как у нас в учебных планшетах, там доступ не ограничен, можно найти любую информацию, и по нашему делу наверное тоже, - осторожно предполагаю я. Однако, идея залезть в кабинет директора звучит как убийственная, и я тут же спешу предложить другой вариант: - Но за стенами интерната много разных газет, мы можем изучить их все, там тоже наверняка что-то есть.
Пока Пьетро рассуждает, сколько танцев он готов будет подарить своей спутнице в день побега, я мыслями совсем в другом месте. На улице прохладно, и это тоже наводит меня на размышления. Когда брат завершает свой монолог шуткой, я улыбаюсь ему, но тут же стремлюсь вернуть разговор в нужную колею:
- Тёплые вещи, - выпаливаю я, пока не забыла, но тут же тороплюсь пояснить. - Вечером становится заметно прохладнее, а ещё неизвестно, где придётся ночевать, нужно взять с собой что-то тёплое. - Это всё надо где-то записывать, чтобы не забыть ничего, ведь назад пути уже не будет.
Небольшая группка ребят проходит мимо нас, и мы вынуждены остановить беседу. Парни рассказывают, по-видимому, что-то смешное, потому что девчонки нарочито громко смеются. Кто-то из них, заметив Пьетро, зовёт его присоединиться к компании.
- Давай пройдёмся? - предлагаю я, когда голоса ребят удаляются и затихают, вдруг испытав желание уйти с того места, которое я уже истоптала за время разговора. - Знаешь, может, оно и к лучшему, - отвечаю я на его слова о том, что всё наши планы звучат как игрушечные, словно детская игра в войнушку или семью, где у каждого своя роль, и что бы ты ни делал, это важно только до тех пор, пока мама не позовёт обедать. - В смысле, может и надо воспринимать это как игру, и тогда будет легче?
Сама для себя я ещё не понимаю, насколько для меня всё серьёзно. Я боюсь совершенно странных вещей - боюсь, что мы будем откладывать до тех пор, пока не передумаем, боюсь, что у говорим друг друга забыть тот роковой вечер, боюсь, что мы простим Тони Старка и оставим попытки с ним поквитаться.

+3

11

Идея Ванды насчёт кабинета директора падает в голову Пьетро искрой, чтобы мгновенно вспыхнуть костром: ведь там, у него в голове, столько смятых газет, они занимаются легко, быстро, без треска и чада. Бросив искру, Ванда отступает, делает шаг назад, но бесполезно: костёр полыхает, жадно лижет стенки черепа, и в глазах у Пьетро, поди, видны языки его пламени.
Но за стенами интерната много разных газет, мы можем изучить их все, там тоже наверняка что-то есть.
- Не, - Пьетро всегда становится ещё короче, отрывистей в такие моменты, и - странно, - становится также серьёзнее.
Ванде, наверное, и слова его не нужны: она сразу всё поняла, оттого так поспешна. У них есть шанс передумать, всё ещё есть. Но костёр горит, Пьетро нравится идея, очень нравится. Директор-то равнодушен к танцам, зато к Христине Димитровой - учительнице географии - неравнодушен, а она будет там, как раз её дежурство...
Тёплые вещи, - произносит Ванда, - это могло бы показаться неожиданным кому-то другому, но Пьетро течение мыслей сестры всегда кажется именно таким, каким может быть течение.
Плавным или скорым, задумчивым, бурным, сильным, оно остаётся течением, связанным, цельным, направленным в одну сторону. Он сам редко умеет думать так, но она - она вся из этого состоит. Иногда ему кажется, у мыслей Ванды так много силы, что она могла бы ими лепить мир, точно это пластилиновый шарик в её ловких пальцах.
- Да, - отзывается он коротко, прикидывая, что у него найдётся тёплого и не слишком объёмного.
Когда на дворе лето, или ранняя осень, как-то совсем не двигается соображение дальше худи. Ну и отлично. А как белые мухи полетят, так уж что-нибудь придумаем.
Представить, где они встретят первый снег - а может быть, это снег встретит их, - сейчас совершенно невозможно.
И это Пьетро нравится тоже.
- Максимофф! - раздаётся как-то слишком близко, и Пьетро вскидывает голову, оборачиваясь.
Компания одноклассников, гулявших по саду с девчонками. Возвращаются домой, похоже. Пьетро кажется вдруг странным, неуклюжим каким-то вот этот мир, частью которого он... был, совсем недавно. Так недавно, что эти ребята пока не знают, что он - больше не один из них. Он и не был одним из них никогда, но хорошо умел приспосабливаться и так привык... Что ж, к новой жизни он тоже привыкнет, он - приспособленец-чемпион.
- Идём, уже ужин скоро! - приглашает его Стефан Павлов, взмахнув рукой, - Есть классная история, оборжёшься.
- Не, - щурится Пьетро одним глазом, приподнимая плечо, - Я ещё прогуляюсь, потом после ужина расскажете.
Павлов пожимает плечами, спустя четверть минуты из-за спины до Пьетро и Ванды доносится новый взрыв смеха.
Всё это кажется таким мелким, глупым и несущественным.
Твоя история выеденного яйца не стоит, Стеф, - думает Пьетро, ухмыляясь одной стороной рта, - Вот у меня история будет скоро - закачаешься.
Только я тебе не расскажу. Сам в газетах прочитаешь.

- ...может и надо воспринимать это как игру, и тогда будет легче? - Ванда готова с ним согласиться.
Пьетро думает, жизнь игра и есть, различий мало, только отчего-то близость и реальность смерти сразу делает всё серьёзным. А когда прикасаешься к серьёзному, что-то в тебе умирает. Между смертью и серьёзными делами какие-то свои, тесные отношения. И, если перестать воспринимать всё серьёзно, может, и смерть отогнать получится?
Несерьёзный и бессмертный. Очень нравится.
Пьетро считает, ему к лицу.
Как здорово, что ему не нужно всё это формулировать, она и так всё поймёт, - Пьетро тихо смеётся, глядя на Ванду из-под свалившихся на лоб прядей, - ни за что бы не смог.


- Кажется, я перестарался, отдавливая ей ноги, - шепчет он, оглядывясь через плечо на коридор, за тремя поворотами которого гремят школьные танцы и директор стрелят глазами в панну Христину, - Впрочем, главное, чтоб она не пошла меня искать. И не пошла искать сюда, - Пьетро окидывает взглядом Ванду.
Она не похожа на обычных детей, которые ходят по улицам. Он знает, что тоже не похож. Но так трудно объяснить, в чём отличие, что, возможно, это заметно только ему. Взрослые не склонны долго разглядывать чужих детей, к счастью. Дети для них точно тени. И всё одинаковые.
- Выглядишь отлично, - говорит он сестре, показывая большой палец, - но очень бледная. Я тоже ужасно волнуюсь, - он, в отличие от Ванды, наоборот, от волнения краснеет и сейчас, наверное, уже пылает точно редиска.

Отредактировано Pietro Maximoff (02.12.21 21:47:46)

+2

12

Если мысль кажется Пьетро стоящей, она захватывает его полностью, и тогда он становится как бронепоезд, идущий к цели по проложенным в его сознании рельсам, не зная преград. Иногда результат оказывается не таким, как он ожидал, но он никогда не сожалеет, списывая все неудачи на внешние обстоятельства, но никак не на ущербность самой идеи. И я вновь вижу этот огонёк, мелькнувший в его глазах, однако даже не пытаюсь ему противиться. И ничто из того, что я говорю дальше, не захватывает его столь же сильно. Пьетро внимательно выслушивает всё, с чем я к нему пришла, не перебивает, коротко соглашаясь со всеми моими предложениями.
Мы так увлечены беседой, что наша фамилия, произнесенная начавшим ломаться голосом одного из наших одноклассников, словно выдергивает нас обратно, из того мира, куда мы уже сбежали, словно напоминая, что мы всё ещё лишь на пороге своей цели. Брат отмахивается от приглашения, и не впервые, он часто так делает, когда проводит время со мной, и кто-то пытается его отвлечь. Что удивительно, попытки всё равно не прекращаются. Впервые с момента принятия решения я задумалась, а не тяжело ли будет ему расставаться с друзьями, у меня то никого нет, и меня здесь ничего не держит, а у него целая социальная жизнь.
Не будешь скучать? - хочу спросить я, но прекрасно знаю, что одна, без него, я не решусь. От Пьетро я никогда не слышала ни слова упрёка, и он никогда не позволял мне чувствовать себя обузой, поэтому я эгоистично    молчу, возвращаясь к обсуждениям наших планов.
***
Пьетро опаздывает, и я начинаю нервничать. Я знаю, что он не может забыть или пренебречь нашими планами, но перестать волноваться, всё равно не могу. Я надела то платье с отпоротыми рюшами, и всё равно чувствую себя глупо и нелепо, словно питбуль с розовым бантиком.
Брат появляется в поле зрения весь раскрасневшийся с горящим взглядом, суетливо оглядывается, комментируя причину опоздания, и моё волнение постепенно отступает. Когда мы вместе, мне не о чём волноваться, мы через столько всего прошли, что вдвоём нам ничего не страшно. Пьетро делает ободряющий комплимент касательно моего внешнего вида и в ответ получает мой скептический взгляд.
- Кого ты пытаешься обмануть, я видела себя в зеркале, - огрызаюсь и понимаю, что всё-таки нервничаю. - Это сейчас не важно, я проверила, ковыряться в замке не придётся, директор забыл запереть дверь.
Нам сегодня везёт. Пароль от ноутбука оказался записан на стикере и приклеен на видном месте. Пьетро принялся за поиски, а я подкидывала ему варианты запросов, в ответ на которые может всплыть что-то полезное. Всё идёт так гладко, что даже не верится, но может, это что-то вроде знака, что мы на верном пути.
- Кто-то идёт, - шёпотом говорю я. В коридоре слышатся голоса и женский смех. Конечно, может, это воспитанники, которые смогли отыскать способ плеснуть алкоголя в безалкогольный пунш, и теперь ищут уборную, где их не застукает никто из взрослых, но лучше перестрахиваться. Я захлопываю ноутбук прямо перед носом брата, который явно не собирается обращать внимания на мои сигналы.
Ручка двери поворачивается, я оглядываюсь по сторонам в поисках укрытия - полки стеллажей забиты всевозможными папками, книгами и бумагами, и единственное надёжное убежище - шкаф для верхней одежды у самой входной двери. Но мы не успеем.
- Сюда, - тихо командную я, и утягивпю брата за руку под директорский стол. Не самый надёжный вариант, но если директор просто что-то забыл, и зашёл всего на минуту, у нас есть шанс остаться незамеченными. Что ещё ему здесь делать в такое время?
И вот дверь открывается, и я отчётливо слышу не только его шаги, но и цокот женских каблучков, а ещё смех и воркование на пониженных тонах. Мне не требуется много времени, чтобы понять, что в комнату вошли наш директор и Христиана Димитрова. Свет они не включают, в через смех слышатся влажные перечмокивания и кокетливые протесты географички.
Нам с братом известно, откуда дети берутся, покажите подростка нашего возраста, который бы не знал, что такое секс и в чём этот процесс заключается. Даже шутка Стефана, которую ему не терпелось рассказать Пьетро, наверняка пошлятина какая-нибудь. Но это совсем не то, что знать, что этим занимаются те, кого ты видишь каждый день, и не просто знать, а ещё и присутствовать при самом действии. У меня настолько не укладывается в голове сей факт, что я не хочу верить в то, что происходит, вплоть до того момента, пока на пол прямо перед нами не падают женские трусики.
"Нам срочно надо выбираться отсюда!" - в панике посылаю я ментальный крик брату. Впрочем, ситуация такова, что, если мы обнаружим себя сейчас, то проникновение в кабинет директора будет наименьшей из наших проблем.

Отредактировано Wanda Maximoff (03.12.21 22:54:53)

+2

13

Как-то слишком просто и гладко всё выходит, и Пьетро с самого начала подозревает подвох: жизнь неоднократно и накрепко успела его убедить в том, что никогда и ничего не получается без задоринки именно так, как ты хотел. И чем дольше удаётся ехать вдоль распланированного, точно на скейте с горки по хорошему недавно положенному асфальту, тем более глубокая яма внезапно обнаружится у тебя под колёсами. И произойдёт это непременно внезапно, так что сворачивать будет, конечно, уже поздно, да и перепрыгнуть не выйдет - придётся падать.
Он с самого начала подозревает, но не умеет надолго сосредоточиваться на том, чего не видит в упор, тем более - неприятном, ненужном, нежеланном.
Поэтому голос Ванды, настойчиво толкнувшийся в висок, его сознание почти отбрасывает в сторону, не желая притормозить. Как же так, он только-только разогнался!
Кто-то идёт, — шипит она предупреждающе.
Ну нееет - думает Пьетро, думает с такой тоскливой мольбой, будто невидимое нечто, услышав его мысли, передумает и отменит этих самых, которые идут там, в коридоре, эту хихикающую бабёнку и того, кто вызывает у неё приступы дебильного смеха, - ну нееет, нет! - крышка ноутбука опускается на клавиатуру, едва не задев его нос.
- Сюда, - Ванда утягивает его под директорский стол, хотя Пьетро бы попробовал добежать до шкафа у двери.
Он бы успел.
А вот Ванда вряд ли.
Вжимаясь спиной в подстольную тумбу, он во все глаза таращится на сестру, черты которой неплохо различает в сумраке, и губы его дрожат от с трудом сдерживаемого нервного смеха.
Вот так номер, директор приволок Димитрову в свой кабинет. Боооже мой, что сейчас будет... Главное, чтоб они не включили свет: при свете близнецов будет гораздо проще заметить под столом. Сейчас у них есть шанс остаться невидимками.
Ежу понятно, для чего директор с географичкой пожаловали в пустой кабинет, находящийся в самом конце восточного крыла - звуки отсюда никто в дискозале, да и вокруг него, не услышит.
Чёрт. О чёрт.
Пьетро жмурится, зажимая ладонью рот, хотя хочется - зажать уши. От этих влажных причмокиваний его мутит, и никак не получается притушить разыгравшееся воображение, рисующее картины происходящего прямо над ними с Вандой, на директорском столе. Когда рядом на пол падает какая-то кружевная тряпка - что это может быть, как не трусы Димитровой, господи прости, - Пьетро открывает рот в беззвучном крике.
Катастрофа.
Всё зашло слишком далеко. Если она начнёт стонать, он точно заорёт.
"Нам срочно надо выбираться отсюда!" - восклицает Ванда в его голове.
"КАК?!" - практически верещит Пьетро в ответ.
Ничего не приходит в голову, а звуки, которые он продолжает слышать, несмотря на все попытки отвлечься, лишь усугубляют ситуацию, не давая сосредоточиться.
Интересно, он в самом деле так хорош, или она просто рассчитывает на повышение?
Или на дорогие подарки?
Рядом с трусами валится на пол толстая папка и раскрывается, из неё выскальзывают на пол пара папок потоньше.
Какое счастье, что никто не будет их сейчас поднимать! Географичка разражается стонами и Пьетро, закрыв руками лицо, кусает себя за ладонь, чтоб сдержать просящийся наружу звук - он сам не знает, это было бы хрюканье, вой или лосиный гогот.
"В туалет, она побежит в туалет сразу после", - думает он, надеясь, что Ванда услышит, - "а директор, наверное, закурит и отойдёт к окну. Вот в этот момент надо будет улизнуть".

Отредактировано Pietro Maximoff (27.12.21 23:24:49)

+2

14

Меньше всего я ожидала попасть в подобную ситуацию, поэтому даже близко не представляю, как теперь из неё выкручиваться. Нам с братом не впервой сидеть, затаившись в ожидании наихудшего. И тут уж сложно сказать, что страшнее, смерть или разоблачение. Одно дело, проникнуть в кабинет директора, чтобы влезть в его компьютер - это уже само по себе тянет на преступление, но совсем другое - стать свидетелем неуставных отношений между преподавателями. Не то что бы я часто встречалась с директором, но, кажется, у него на пальце было кольцо. И, хотя только ленивый не шутит о том, как он засматривается на географичку, никаких конкретных подтверждений этому ни у кого не было. До сего дня.
Времени на раздумья у нас более, чем достаточно, учитывая, что парочка над нами явно увлеклась прелюдией. Конечно, хорошо было бы, чтобы нас не обнаружили, не хотелось бы привлекать к себе внимание накануне побега, но, с другой стороны, нам необходим план на случай, если мы всё же попадёмся. Именно это и заставило меня задуматься о семейном положении директора. Если он действительно женат, едва ли ему хотелось предавать огласке то, чем он занимается сейчас - в каком-то смысле, это наш козырь. Впрочем, едва ли хоть один взрослый может поверить в то, что подростки способны держать языки за зубами, располагая столь пикантной информацией. Я поднимаю взгляд на брата. Привыкшие к темноте глаза видят его довольно отчётливо - Пьетро изо всех сил борется со смехом. Я же настолько шокирована и напугана, что даже не подумала, в какую глупую и комичную ситуацию мы попали. Мимические конвульсии брата заразительны:
"Прекрати!" - возмущённо округляю глаза я, но, кажется, моя просьба работает в обратную сторону. Я отвожу взгляд, в надежде сосредоточиться на поиске выхода из ситуации. Возня и постанывания сверху отнюдь не способствуют мыслительному процессу. Когда стол начинает трястись от активных движений бёдер директора, я переползаю поближе к брату и подальше от омерзительных волосатых ног со спущенными штанами. Помнится, кто-то из одноклассников хвастался Пьетро раздобытым у старшаков диском с порнушкой. Думаю, после сегодняшнего приключения подобные видео будут вызывать у нас отнюдь не интригующие ассоциации.
Мысли Пьетро пробиваются в моё сознание как дуновение свежего ветра в затхлое помещение. Это не похоже на конкретный план, скорее, на наиболее благоприятное для нас стечение обстоятельств. Впрочем, я понимаю, о чём он говорит, и эта мысль хоть и кажется абсурдной, однако, это пока единствинственное, что мы имеем.
"Я не уверена, что у меня получится, но я попробую", - отвечаю ему. Я сажусь рядом с ним, прислонившись спиной к тумбе, подбираю под себя ноги, выпрямляю спину и, закрыв глаза, пытаюсь сосредоточиться. Не то что бы я всерьёз обладала гипнозом или чем-то с этом роде, но иногда, если я очень сильно хочу, чтобы другой человек поступил так, как мне надо, и я сосредотачиваюсь на нём и этом желании, и всё происходит по задуманному мной сценарию. Возможно, это лишь совпадение, и я хочу от людей вполне закономерных поступков, к которым они склонны, но Пьетро уверен, что у меня есть какой-то мистический дар или вроде того, и что я действительно способна подчинять себе волю других. Сама я в этом не уверена, потому что получается не всегда, но в конкретной ситуации не то что бы у нас были другие варианты.
Сосредоточиться непросто, но я пытаюсь. Первая мысль, на которой я концентрируюсь, адресована Христине Димитровой. Я представляю себе, как желание посетить уборную закрадывается в её сознание словно крохотный червячок, пробирающийся к сердцевине яблока. Я практически абстрагировалась от звуков, исходящих снаружи нашего не особенно надёжного убежища. Не отвлекаясь от первой отправленной мысли, я принимаюсь за формирование второй, которая адресована уже директору. И едва второй червячок в моём воображении направляется к цели, как стол вдруг перестаёт трястись, а стоны и кряхтение сменяются тяжёлым дыханием.
- Мне нужно в туалет, - уверенно сообщает преподавательница, и нашему взору предстаёт ещё одна пара ног, помимо директорских.
- Не задерживайся, - игривым тоном отвечает директор, раздаётся звонкий шлепок, поросячье взвизгивание и глупый смех географички. - Я покурю, и мы продолжим.
То ли у Пьетро дар предвидения, то ли у меня дар внушения, но, на удивление, всё идёт по плану. Однако, с одной загвоздкой мы всё же сталкиваемся. Панни Димитрова лишь поправляет платье и выбегает из кабинета, забыв про трусики, а вот директор кряхтя наклоняется, чтобы надеть брюки. Когда я вижу его лысеющую макушку на расстоянии вытянутой руки, то моё сердце словно падает в пятки. Одного движения головой достаточно, чтобы он нас заметил. Я чувствую, что брат со мной рядом тоже замер, напрягся, затаил дыхание.
"Только не поднимай голову, не поднимай голову..." - повторяю я мысленно как мантру. Кажется, сегодня наш день. Мужчина натягивает брюки и, обойдя стол, направляется к окну. Пока он там возится, я осторожно выглядываю и даю Пьетро сигнал, что мы можем уходить.
Только оказавшись вдали от злополучного кабинета, я даю волю эмоциям. Смех, который вырывается у меня из груди, буквально сгибает меня пополам, я не в силах с ним справиться, не помню, когда смеялась так в последний раз.
- Где твой рюкзак? - наконец спрашиваю я, вытирая выступившие от смеха слёзы, пресс болит как после урока физкультуры. - Нужно уйти, пока танцы не закончились.

Отредактировано Wanda Maximoff (29.12.21 15:01:52)

+2

15

Пьетро знает, что мысли Ванды обладают силой, огромной силой, и она могла бы ими лепить мир... когда научится. Но мозги директора и географички намного проще и меньше мира, плюс ко всему сейчас они уже разогреты примитивнейшими стремлениями, они уже плавятся - самое время попробовать что-то слепить.
Ванда не верит, что получится, - он видит сомнение в её взгляде, - но разве у них есть какой-то другой выход? Очень не хотелось бы нарваться на выговор и прочие прелести, которые он даже вообразить не в силах, вместо того самого долгожданного, чего они так долго хотели и ждали.
Ванда подтягивает ноги к груди и закрывает глаза, прижавшись спиной к тумбе. Со стороны, возможно, могло бы показаться, что она спит, но не Пьетро - он чувствует, как вокруг неё сгущается воздух, как замедляется время. Даже ржать уже не тянет, и стоны географички отходят на второй план, точно за стенкой скрываются, и трясущийся стол совершенно его не парит. Возможно, ему всё это только кажется.
Пофиг.
По сути это не имеет значения. Не имеет значения, что там на самом деле происходит, если эта их волшба сработает, как надо.
А она срабатывает.
Мне нужно в туалет, - сообщает Димитрова, спрыгивая на пол, и Пьетро победоносно сжимает кулак, беззвучно произнося: "есть!"
А затем ещё и директор провозглашает намерение покурить, и Пьетро оборачивается к сестре, скалясь во все тридцать два и показывая два больших пальца. Ни капли не сомневается в том, что это всё она.
Правда, когда директор наклоняется, чтоб надеть брюки, сползшие к полу уродливыми складками, Пьетро так и застывает с приклеенной улыбкой, боясь даже вздохнуть. Но нет. Теперь снова началась их полоса.
Это ли не знак, что они всё делают правильно?
Из кабинета они выбираются быстро и практически бесшумно, подхватив по дороге вещи, оставленные в тёмном укромном уголке за дверью. Пьетро, конечно, готов пулей вылететь, но во-первых, сестра за ним не поспеет, а во-вторых, можно ненароком что-нибудь задеть и устроить незапланированный тарарам.
Зато когда они наконец оказываются на почтительном расстоянии и разражаются хохотом, он отводит душу. Этот его хохот - нечто среднее между смехом и широким, густым рёвом молодого марала. Ну и история, господи, вот это да. Ещё не выбрались из здания, а уже нашли на задницы приключение, достойное воспоминаний старости. То ли ещё ждёт их впереди - сейчас, конечно, верится, что ждёт всё весёлое, яркое, щекочущее под рёбрами.
Хотя, разумеется, ждёт их целая тонна всякого дерьма. Только вот о нём думать не хочется, и верить в него тем более.
Где твой рюкзак? - Пьетро оборачивается к Ванде, утирающей смешливые слёзы, и демонстрирует рюкзак, висящий у него на одном плече.
- Двигаем, - кивает он, протягивая ей руку.
И они снимаются с места. Дальнейший маршрут обсуждён и продуман, думать нет смысла, некогда, да и не стоит: сейчас любые мысли чреваты сомнениями, а произошедшее в кабинете директора для них лучшее топливо и способ не думать о неприятном. Вечерняя прохлада принимает их в объятия, обжигает лица сырым дыханием, забирается во взмокшие волосы холодными пальцами, пока брат и сестра пробираются между хозпостройками к чёрной калитке, через которую заходят в приют уборщики и охранники.

+1

16

Приключения чаще всего кажутся забавными или увлекательными уже постфактум, когда всё прошло, и можно выдохнуть и посмеяться. Мозг имеет исключительное свойство быстро избавляться от плохих впечатлений, предпочитая оставлять при себе лишь что-то позитивное. Сейчас мы с братом едва покинули кабинет, и уже и вспоминать не хотим, как нам было страшно и мерзко одновременно, как нас одолевало чувство паники и безысходности. Мы можем лишь смеяться, радуясь, что так ловко выкрутились из столь щекотливой ситуации. В дальнейшем мы не раз будем пересказывать эту историю новым знакомым, опуская множество действительно происходивших деталей и то и дело додумывая свои собственные, и каждый раз будем искренне верить во вновь преображённую версию событий. Так или иначе, в этот приют мы уже не вернёмся, и некому будет опровергнуть наш рассказ.
Пока мы спускаемся на первый этаж, я чуть ли не молюсь, чтобы никто из работников учреждения не встретился нам на пути, иначе всё пропало. Двое детей с рюкзаками и вне танцевального зала  определённо вызывают подозрения - если не в побеге, то в попытке пронести алкоголь на танцы, и ещё непонятно, какой из двух вариантов наименее предпочтителен. Впрочем, встреча с воспитанниками тоже не сулит ничего хорошего. Благо, из зала приглушенным эхом доносится очень популярная песня, и, скорее всего, все дети сейчас  зажигают на танцполе. Все, кроме нас двоих.
Пьетро уверенно ведёт меня к пожарному выходу, который во время дискотек не закрывается, чтобы в случае возникновения чрезвычайной ситуации сотрудники могли оперативно вывести детей из здания. Мы прорабатывали этот маршрут десятки раз, выучили наизусть все закутки, где можно укрыться, если кого-то заметим или услышим чьи-то шаги. Придумали оправдание своему пребыванию практически на каждом участке нашего пути. Но я всё равно дико нервничаю, словно мы совершаем преступление. Брат же, напротив, собран и сосредоточен. Он сжимает мою ладонь и уверенно ведёт меня вперёд как маленькую, и я ему за это благодарна.
Лишь выбравшись во двор, я начинаю чувствовать себя уверенно. Мы ещё не добрались до калитки, а я уже ощущаю вкус свободы и наполняюсь воодушевлением. Наш первый побег, мы как шпионы в любимых братом боевиках. На улице нет никого, но мы всё равно действуем предельно осторожно, хоть адреналин и бурлит в крови, а сердце колотится как заведённое. Мы так этого ждали, так готовились, и вот, мы почти у цели. Мы проходим мимо небольших хозпостроек, прижимаясь к стенам, наклоняясь, проходя мимо окон, хотя едва ли кто-то среди ночи мог бы забыть что-то на складе или в прачечной. Медпункт - это уже другой разговор, единственное окошко, из которого сочится свет от тусклой настольной лампы - кабинет дежурной медсестры. Но мы и это предусмотрели, если вдруг она нас заметит, мы скажем, что у Пьетро разболелся живот. Это же и будет достойным объяснением для Мариам, почему её кавалер сбежал с танцев, не оставив даже кроссовка на ступенях.
Однако, мимо больничного корпуса мы так же проскальзываем незаметно, и когда моя рука касается кованного металла открывшейся с едва слышным скрипом калитки, меня всецело охватывает чувство взартного восторга - это случилось, мы выбрались!
Едва переступив порог, мы переходим на бег. По правде, я ненавижу бегать, но сейчас ноги сами несут меня вслед за Пьетро, за которым и вовсе не угнаться. Свобода. Мы выбрались из этого ограниченного забором мирка, хотя он и не был тюрьмой в самом-то деле, но нам он таковой казался ровно до этой ночи.
Возле одного из переулков я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Кажется, я сейчас выплюну лёгкие не говоря уже о том, что в боку нещадно колет. Эйфория от побега сходит на нет, и в голову начинают приходить мысли, которые ранее её почему-то не посещали.
- И куда дальше? - сквозь одышку хриплым голосом спрашиваю я у брата. Мы должны найти лагерь мятежников, но до него ещё надо добраться и отыскать. А что сейчас? Куда нам идти?

+1

17

Когда близнецы вырываются за калитку и оказываются на ночной улице, Пьетро накрывает волной эйфория, и он срывается на бег, едва сообразив проверить сразу, бежит ли Ванда вместе с ним. Мыслей в голове нет вообще, только огромная, совершенно гигантская пустота, наполненная ветром. Вокруг них, чудится ему, никакой не город, а поле, или даже небо, или вообще космос, где нет никаких препятствий, где можно бежать куда угодно и тебя ничто не остановит. Ничто и никто. Земли под ногами не чует он в этом беге, и бег бесконечен, ничего кроме него нет и не будет уже никогда, он будет вот так бежать через бескрайний космос, срывая на бегу звезды точно цветы, но главное - не потерять ту звезду, что уже у него есть, не потерять Ванду... и едва об этом подумав, он понимает, что она больше за ним не бежит.
Мгновение ужаса, развернувшего его на 180 градусов вокруг своей оси, сменяется облегчением, отозвавшимся дрожью в коленках.
Потому что остановилась она вот только что. Стоит, позволив рюкзаку сползти с одного плеча, часть дышит, пытаясь привести дыхание в норму: она не бегун на длинные дистанции.
И вокруг них не космос никакой и не звезды, а обычный город. На асфальте валяется мусор, кучкуется у бордюров и канализационных стоков. Тусклый свет потрескивающих фонарей отражается в лужах, прорисовывает бугринки грубого неровного асфальта, делая их похожими на рябь, бегущую по воде. Фонарь совсем рядом с ними светит бледным холодным светом, а тот, что дальше, в полуквартале справа, - густо-оранжевым, будто лампа погружена в воду, ржавую речную воду, и свет пробивается сквозь её толщу. Плафон на этом фонаре разбит, удержавшиеся в пазах осколки щерятся неровными ломаными линиями, делая его похожим на раскрытую в злобном беззвучном реве пасть нелепого и жуткого монстра с пламенем в горле, на одной тонкой чёрной узловатой ноге.
Вечер не поздний, во многих окнах тоже горит свет, видны россыпи лампочек: где по три рожка у люстры, где по пять... где явно пять  но горят только два. Они стоят в переулке, машины здесь не ездят. Ни одна пока не проехала.
И куда дальше? - спрашивает Ванда.
Пьетро улыбается с уверенностью, которой вовсе не ощущает. Мысли в его голове раскиданы, будто он не прибирался там целый год. И самое важное, разумеется, куда-то закатилось - в угол, за шкаф или под кровать, как это обычно бывает. Они так сосредоточились на плане побега, на прорабатывании того, как они покинут интернат, но совсем не думали о том, что делать после. Потому что, как ни крути, интернат они знали хорошо, или хотя бы имели возможность узнать. А город они не знали совсем. В те стародавние времена, когда они жили в городе, без родителей они бывали только во дворе на площадке, ну ещё путь до школы знали, но она была за углом.
Но Пьетро слишком счастлив и возбужден, чтобы позволить себе сразу раскиснуть. Он улыбается сестре уверенно и хочет быть уверенным, и он будет. Думать лучше получается у нее, но может она так же растеряна, а значит, он должен помочь.
Пьетро сталкивает затормозившие мозги точно заглохшую машину под горку: с трудом, но они начинают шевелиться. Он вынимает из кармана рюкзака газетный лист с адресом, трижды обведенным в кружок красным фломастером.
- Для начала идём туда. Главное не попасться каким-нибудь полицейским. Думаю, сейчас все приличные люди потенциально нежелательные для нас персонажи. Нам нужен кто-то подозрительный... эммм такой. Бунтарского вида. Бунтари должны знать друг друга.

Отредактировано Pietro Maximoff (14.09.22 14:27:40)

0


Вы здесь » ex libris » фандом » Вдвоём против целого мира [marvel]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно