ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » we're the consequences [Assassin's Creed]


we're the consequences [Assassin's Creed]

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[indent]       [indent] [indent] [kassandra and alexios]YOU  GET  THE  CHANGE  AND  I  GIVE  THE  TRUTH
[IT'S ALL FOR YOU]
https://i.imgur.com/6cU70XB.pngI BELIEVE IT'S TOO LATEI CAN'T STOP IT [indent]  [indent]  [indent]   STOP STOP CARING

caring

[nick]Alexios[/nick][status]всем вам по малаке![/status][icon]https://i.imgur.com/wzRkykx.gif[/icon][lz]<a class="lzname">Алексиос [Деймос]</a><div class="fandom">Assassin's Creed</div><div class="info">в тени твоей я не вижу покоя и отрекаюсь ото сна.</div>[/lz][sign]HATE IS MY FUEL[/sign]

Отредактировано Joker (28.09.21 00:27:05)

+3

2

Когда родился Эльпидий, Миррин единственная из всей семьи приехала посмотреть на своего внука, и счастью её не было предела - она даже не огорчилась из-за того, что Николаос предпочел празднику в кругу семьи очередной военный поход со своим сыном, а Алексиос отказался составить ей компанию, не объяснив причин. Мама учила Кассандру всему, что знала сама - кормить, пеленать и баюкать, распознать в детском плаче голод, страх и грусть, а потом целый месяц сидела у колыбельки Эльпидия, не отходя ни на шаг, пока Дарий не прогонял её спать.

А когда он увез Эльпидия в Египет, у Кассандры случился провал в памяти: первое, что она помнит - как рыдала у матери на руках. Миррин одна во всём мире могла понять её, она одна знала, что значит собирать свою жизнь по кускам, лишившись своего дитя. И ради того, чтобы увидеть её и услышать её голос, Кассандра даже вернулась в Спарту; тогда она провела в четырех стенах несколько месяцев, не выходя даже на охоту, забывая есть и пить, пока Миррин в одиночку пыталась вернуть её к жизни. И вернула. Горе, которое казалось Кассандре неутешным, смолкло; по прошествии времени она снова научилась радоваться простым вещам, снова научилась не замечать той боли, которая вошла в неё так глубоко и пустила в ней свои корни. И, едва встав на ноги, она оставила Спарту в прошлом, возвращаясь туда совсем изредка.

Это было тридцать лет тому назад. С тех пор Кассандра с Варнавой похоронили Геродота и побывали на поминках Алкивиада, убитого спартанцами на его собственной вилле в ходе длинной и запутанной диверсии. Потом и сам Варнава отдал душу Посейдону, и вместе с Роксаной она отправила его погребальный костер в море, к югу, чтобы старик и после смерти не расставался со своей единственной любовью. Умирали все - только Пелопонесская война никак не стихала, а Кассандра не старела ни на день. Она думала, что привыкает к этому. Из головы не шли слова Алетеи: "ты полюбишь сотни людей и переживешь их всех.” Поначалу она была в ужасе от своей судьбы - впереди целая вечность потерь и скорби; Феба, помноженная на десятки, Брасид, помноженный на тысячи, и одному Зевсу известно, будет ли на её веку еще один Эльпидий (нет, нет, нет - это мой первый сын и последний, говорила она себе), но по прошествии тридцати лет поняла: всё это неизбежно. Умирают люди, за ними умирают города, за городами - цивилизации, и мир, как корабль Тесея, постепенно изменяется, и однажды он изменится настолько, что Кассандра не узнает его. И перед ней два выхода: сойти с ума или меняться вместе с ним.

И лишь получив весть о том, что умирает Миррин, она снова ощутила знакомую нехватку воздуха в легких. До Гифиона добралась за день, замучив гребцов и выбрав самый короткий путь - всё в надежде застать мать ещё живой, обогнать Танатоса хотя бы на час.

Кассандра ненавидела Спарту.
Тень горы Тайгет в буквальном смысле омрачалa всё то хорошее, что было связано с этим полисом. Здесь долгие тридцать лет назад ей довелось провести счастливейшее время в своей жизни, весну возрождения и надежды, когда её семья только-только начинала собираться под одной крышей, когда её сердце полнилось любовью, а те, кто желал ей зла, казались далекими фантомами где-то за горизонтом, слабыми, слишком слабыми против всех, кого любила Кассандра и кто любил её в ответ. Но уже тогда она понимала, что это место никогда не станет ей домом - это Миррин была спартанкой от макушки до пят, это она не мыслила жизни вдали от этого города, который когда-то отнял у неё всё, что было ей дорого. Кассандра же просто не могла переступить через себя.
И дело даже не в том, что Спарта требует от своих сыновей и дочерей безоговорочной жертвенности. И не в том, что дети, рожденные здесь, принадлежат государству, что человеческая жизнь не стоит здесь ничего, что даже отдав своей родине всё - своих детей, свой разум, свое сердце, своё тело и свою жизнь, - спартанцы не получали взамен ничего, кроме ударной дозы патриотизма в мозг.
На закате она добралась до красной двери отчего дома и толкнула её, только чтобы обнаружить, что дверь заперта.
Нет, дело в другом...
Минута протянулась слишком долго - Кассандра уже подумывала залезть в окно, как тут дверь открылась, и на пороге возникла та самая причина, по которой она возвращалась сюда как можно реже.

- Хайре, Алексиос. Я приехала к матери, - кивнула она своему брату и сама пустила себя внутрь, чуть не задев его плечом.
Потом поболтают. Сейчас не время.
Она поспешила наверх, вспорхнув по лестнице, в покои матери, наперед зная, что она у себя. И у двери её спальни, как много-много лет назад, она замерла, не касаясь дверной ручки.
Они не виделись так долго. Ей, должно быть, уже далеко за восемьдесят - кто во всей Греции может этим похвастаться? Объездив полмира, Кассандра не встречала настолько старых долгожителей, и сейчас просто боялась (она - и боялась) увидеть человека за дверью.
Внизу послышались шаги, и оцепенение спало с неё - тогда она дернула за ручку и ступила за порог маминой спальни.
Внутри тихо, даже звуки с улицы не долетают в застывшую тишину комнаты. Кассандра находит взглядом Миррин - маленькую, худенькую, со впалой от старости грудью и маленькими слабыми руками, сложенными на животе. Она спит, склонив голову на бок, и из перекошенного рта ей на плечо тянется тоненькая нитка слюны.
- М-мама?.. - Кассандра делает осторожный шаг навстречу, опасаясь её напугать.
И, касаясь тонкой огрубевшей от старости руки, встречает неестественный холод. Стискивает крепче и смелее, надеясь, что её прикосновение разбудит её, и она откроет глаза. Кассандра падает на колени рядом с постелью и судорожно хватает мать за руки, говоря себе - она очень стара, её сон слишком глубок, тело слишком изветшало, и тепло не держится в нём, - но Миррин не просыпается, не сжимает её рук в ответ. Осознание критически запаздывает, пока Кассандра не ловит себя на том, что тормошит её уже слишком долго.
Паника прерывается, когда она чувствует взгляд на своей спине и оборачивается на Алексиоса с горящими от ужаса глазами, всё ещё стискивая мертвые руки матери.

[nick]Kassandra[/nick][status]I CAN WEATHER ANY STORM[/status][icon]https://i.imgur.com/qbuw87K.png[/icon][sign]I cannot bear this world a moment longer.
Then, child, make another.
[/sign][lz]<a class="lzname">кассандра</a><div class="fandom">assassin's creed</div><div class="info">Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный, – через месяц утонешь.</div>[/lz]

Отредактировано Cersei Lannister (14.01.22 06:25:03)

+1

3

Когда Миррин сунула два пальца в рот, вызывая рвоту, выташнивая из себя лекарства, принятые под строгим взором спартанского врачевателя, Алексиос впервые вдруг начал ощущать страх, тревогу и чрезмерное беспокойство и выглядел при этом унылым, раздраженным и подавленным. И впервые он прозрел, глядя на свою мать. Как она переменилась за долгие годы сражений с собственным домом за семью, которую по несправедливости отняли у нее, истинной спартанки, с горячей бурлящей кровью и с не менее горячим нравом. Постарела. Как же он не замечал? С редкими завитками седых волос, слегка колышущихся у загорелых висков, с лицом, что избороздили проклятые морщины, с худенькими иссохшими ручками она сидела на любимом стуле столь величаво, словно восседала на троне, и собирала густые локоны в прическу, придавая им приличествующий вид. В комнате стояла благоговейное молчание, и Алексиос наблюдал за материнскими движениями и отчего-то не мог отделаться от мысли, что когда-то… когда-то это стул опустеет.

Когда Миррин немощно упала с лестницы, споткнувшись о верхнюю ступень, пока спускалась на ранний ужин, Алексиос впервые не выдержал и, игнорируя недовольства и упреки, слабую злость в руках, схвативших его за тунику, взял маму на руки и отнес обратно в постель, затем - принес ей ужин и выхаживал ее до тех пор, пока не заснет. До самого рассвета он сидел подле изголовья кровати и держал ее за руку: если кожа теплая - она жива, еще пока жива, а значит - он не будет один. И всякий раз, бросая взгляды на обессиленное тело, устрашающее своей неподвижностью, он стискивал тонкие пальчики в своей ладони, чтобы поверить, что мстительная Мания не очерняет его помутившийся рассудок, что Миррин находит в себе достаточно упорства и стремления жить, дышать, ощущать.       

Когда четко, бесстрастно и холодно она произнесла его имя, эти простые звуки в ушах расплавленным свинцом, шипя, изливались ему в мозг. Годы… годы могу исчезнуть бесследно, но память об этом мгновении - никогда. Он будет помнить вечно, как ее ласковая ладошка коснулась его неопрятной щетины и как вопрос, столь непрошенный и едкий, заставил внутренне содрогаться.

– На кого же я тебя оставлю?

Алексиос хотел было посмеяться и отмахнуться, ответив: “На волю богов”, но замер, будто отравленный таинственностью слов, как от злого заклятия. Из остывшего пепла мертвых воспоминаний внезапно извлекались те, о каких стараешься не думать по ночам, те, что на судьбе выжигают неизгладимые следы. Да, он давно не так уж молод, во всяком случае, загорелая кожа на солнце больше не сверкает молодостью и былой силой и красотой мышц, как раньше, когда его клинок рассекал врагов, играя тусклыми бликами старого серебра. Появилось несколько седых прядей в пучке, впалые глаза больше не было нужды обводить чернилами, придавая устрашения грозному виду. Теперь круги под глазами сопровождали его денно и нощно. Хотелось еще верить, что он также быстр и столь же грациозен в каждом своем движении, что взору не чуждо вспыхнуть огнем и гнев с яростной силой выйдет наружу - с каким же исступленным безумием он жаждал хотя бы одного такого момента! - да вот все было кончено. Давным-давно. Война и ужасы отхлынули и исчезли. Только собственная дрожь и смятенные мысли остались, которые им овладевали и напоминали, каким он был великим и достойным. В жалости к себе не находилось чести, но порой, когда она отказывала отступать и Алексиос в приступах удушья давился ею, всего лишь на миг он страдал по выбору, сделанному на горе Тейгет. Лучше было бы уйти от них и придерживаться Культа. Может быть, тогда жизнь его сложилась бы иначе. И смотря в глаза матери, ожидающей хотя бы вздоха от него, он вдруг заметил, как в них мелькнула всего лишь на мгновение то же сожаление. Те же страдания.

Когда на следующий день Алексиос принес ей завтрак в постель и ее сухие губы не улыбнулись его неуклюжести, в его взгляде, отражавшем ничто иное как непонимание, вспыхнули огоньки прозрения, такого явного, что почти осязаемого. Живая, прекрасная, энергичная Миррин провалилась точно под землю, и взамен осталось лишь одного напоминание - немощное тело. Он звал ее. Так громко. Так неистово. В его голосе - вся злость и все отчаяние. И впервые он называл ее не по имени, а как должно сыну, так как давно хотел, но вечно откладывал.

– Мама… – он бессильно опустился у ее ног. Открытые глаза были лишены жизни, лишены блеска и, казалось, лишены зрачком. Едва хватило сил прикрыть их, и снова рухнуть мертвым грузом на пол, и молчаливо тлеть под гнетом объявшего горя.

Гул с улицы приближающихся шагов вывел Алексиоса из ступора - шли очень сильно, с чувством, торопливо, будто боялись опоздать. Он успел только поднять глаза к лестнице, как дверь толкнули, намереваясь войти, тем самым вынудив его подняться с колен и доплестись до главного входа.

Кассандра давно порвала со Спартой, и да Спарта не вспоминала о ней - он знал это. Как и знал многое другие из ее жизни благодаря длинным расхваливанием матери, но знал ли он, что она доберется до дома настолько быстро? Нет. Хотел верить, но не знал. В ее присутствии сложно было сохранить спокойствие и уверенность его душе, а, услышав голос, немного рваное дыхание, так и вовсе сердце застучало где-то в глотке.

Он проследовал за ней. Кассандра толком-то и не посмотрела на него, и хорошо. Горе застилало ему глаза, и тщетно пытался он совладать с ее странной и необоримой властью.

– Час назад. Мама умерла… час назад, – тихо объяснил он, видя муки в сестринских очах. Он был готов обнять ее, успокоить, утешить… Нет, не посмеет. Не посмеет подойти, застряв в дверном проеме статуей, наблюдая за двумя близкими людьми, что спасли его, рискнули всем, а он не мог и слова вымолвить в поддержку.

– Нам надо ее похоронить. Так, как она хотела бы...

[nick]Alexios[/nick][status]всем вам по малаке![/status][icon]https://i.imgur.com/wzRkykx.gif[/icon][lz]<a class="lzname">Алексиос [Деймос]</a><div class="fandom">Assassin's Creed</div><div class="info">в тени твоей я не вижу покоя и отрекаюсь ото сна.</div>[/lz][sign]HATE IS MY FUEL[/sign]

+1

4

Её пробрало холодом насквозь; она чувствовала, как руки матери коченеют в её хватке.
- Час?.. - тупо повторила она почти беззвучно, сжимая руки до побелевших костяшек, глядя в пустоту, не видя перед собой ничего, кроме пелены слез.
Ей когда-то казалось, что её мать будет жить вечно, что не умрет до тех пор, пока сама не решит - попросту откажется садиться в лодку к Харону или устроит сцену у врат Аида, волевым решением останется в стане живых. Даже на склоне лет она была полна энергии, этой неугасимой любви к своей семье, которая подпитывала её изо дня в день. Рядом с дряхлеющими Дарием или Николаосом она казалась совсем еще юной девочкой на пару десятков лет их младше, хотя была старше и того, и другого, а для Кассандры, для своей дочери, о которой легенды ходили по всей Элладе, и вовсе была живым божеством, которому не страшны ни время, ни болезни, никакие невзгоды - и ты уже никогда не услышишь этого, не увидишь меня, не обнимешь меня, не возьмешь мои руки в свои и не встретишь меня на пороге...
Она склонила голову над постелью, пряча горячее красное лицо в простынях, прижимая её холодную руку к своему лбу. У Кассандры дежавю. В этой же самой позе, с этими же слезами на щеках она склонялась над уже мертвой Фебой, в таком же немом смятении смотрела на труп Брасида и тормошила бездыханного Натака, и каждый раз, как в первый, отказывалась верить своим глазам и чувствам. Только теперь всё происходит с утроенной силой - будто молния Зевса ударила в основание скалы, на которой построена вся её жизнь. Они совсем недавно ещё сидели на пляже Наксоса, говорили часами, не веря своим глазам, не веря, что нашли друг друга - и теперь её нет.
Голос брата вырвал её из оцепенения, и Кассандра шмыгнула носом, отрываясь от Миррин и глядя на её тело невидящим взглядом. Я так торопилась. Я выстегала гребцов. Мы же неслись быстрее ветра...
Позвякивая пряжками своих дорожных одежд, она встала на ноги и наконец заметила, что Алексиос встал в дверях, как вкопанный. Письмо, которое известило её о болезни матери, было не от него - оно было подписано кем-то из эфоров, и немой вопрос - почему ты не написал мне - так и остался ждать своего часа. Она задаст его потом... Как-нибудь.

- Ты поможешь мне? - проговорила она сквозь слезы, опасаясь смотреть ему в глаза и озираясь на месте, не зная, чего ищет, не зная, с чего ей начать. Она даже не знает, каких похорон хотела бы Миррин. Наверное, стоит похоронить её рядом с дедом в его гробнице. - Для начала... Унесёшь её вниз? Мне нужно поговорить с царями, с эфорами, с кем-нибудь... О ней. Положим её рядом с дедушкой.

Слова как будто говорил кто-то другой, а Кассандра просто подслушивала - к новой реальности, в которой Миррин больше не было, она будет привыкать ещё очень долго, и разговоры о похоронах кажутся ей каким-то странным сном, который она наблюдает со стороны.
У двери она поравнялась с Алексиосом, наконец заглянув ему в глаза сквозь эти проклятые назойливые слезы, которые уже не душили её, но ещё не высохли. Время и на нём оставило свой след - он старше, чем был Николаос в ту роковую ночь, но его старит не седина и не гусиные лапки у глаз, а мертвый, уставший взгляд, на который Деймос никогда не был бы способен. Кассандра долго разглядывает его лицо, пока её брови складываются домиком, и она кусает губу, чтобы не всхлипнуть. Когда и он иссохнет и умрет, будет ли она плакать по нему? Будет ли ей не хватать его? Будет ли она жалеть о том, что отдалялась от него до последнего?
Ей вдруг хочется обнять его, но она понимает, что это секундный порыв - она просто кладет ему руку на плечо и похлопывает по нему в скупом, сдержанном жесте, и бежит вниз по лестнице.

Во дворце ей говорят, что цари могут дать ей аудиенцию завтра, и Кассандра грозится разнести его до основания, если её не примут сейчас же. Услышав, что не стало дочери Леонида, распорядитель тупо хлопает глазами, явно не понимая, чего Кассандра хочет в таком случае от царей, и велит ей ждать у входа. Опустившись на ступени, она ненадолго прячет в ладони лицо, вспоминая, как они с матерью обивали эти пороги вместе. Тогда у них был Брасид, способный подергать за ниточки, помочь и подсказать - если Кассандра сейчас откроет глаза и поднимет голову, то увидит, как он расхаживает перед ней туда-сюда в ожидании, рассказывая ей о бесконечных спартанских законах и правилах, чтобы скрыть постыдную (для спартиата) скорбь по близкому человеку. Кассандра вдруг ощутила себя совсем потерянной и немощной, когда тоска по нему стрельнула с новой силой, так, будто его не стало вчера. Его дух здесь повсюду. Словно вся эта земля им пропитана.
Молодые цари Агис и Плистоанакт, сыновья Архидама и Павсания, выслушали её сбивчивую речь с одинаковым равнодушием, и в ответ на просьбу открыть гробницу Леонида молчали долго и мучительно, заставляя Кассандру вспыхнуть от гнева. Она пришла сюда не за отказом. Гробница, объяснил ей Плистоанакт, воздвигнута в честь героя войны, отдавшего жизнь не просто за Спарту, но за всю Грецию, и она не имеет отношения к роду Агиадов: Миррин нельзя похоронить в ней по праву родства. Они говорят о ней так, будто она какая-то домохозяйка, которая всю жизнь почивала на лаврах отца, и у Кассандры волосы встают дыбом от такого сильного гнева, будто ей снова двадцать пять.
- Известно ли молодым царям, что Миррин из рода Агиадов была предана великой Спартой, когда двух её детей было решено сбросить с горы Тайгет по приказу кучки предателей, пытавшихся отдать Элладу в руки персов? Известно ли им, как Миррин спасла Спарту от гибели, когда доказала причастность к этому сговору царя Павсания, осужденного за измену в этих самых стенах и изгнанного с позором?
Плистоанакт повел бровью, сделавшись вдруг слишком похожим на своего отца.
- И Спарта чтит её за заслуги перед родиной, но дать ей место в гробнице - значит приравнять её деяния к подвигу Леонида, которому равных нет и не будет.
Кассандра опешила.
- Это не какие-то "деяния" или "заслуги". Моя мать, может, не стояла в Фермопилах против персов и не пала в бою, но на войне провела намного больше лет, чем даже Леонид. Вы не можете отказать мне.
- Осторожно, - Плистоанакт сел ровнее, взявшись за подлокотники своего трона. - Миррин была спартанкой и выполняла свой долг, обличив моего недостойного отца, это так, но если Спарта будет строить по гробнице для каждого, кто делает, что должно, то не хватит всего Пелопоннеса. Похороните её в некрополе или сожгите. Таково наше решение.
Этот город заслуживает сгинуть, подумала Кассандра, переводя взгляд на безучастного Агиса и понимая, что ничего здесь не добьется. Не поклонившись, она развернулась на месте и вылетела из дворца в душную летнюю ночь, накрывшую ненавистный ей полис.

Домой она вернулась с кувшином вина в руке. Тело матери лежит на обеденном столе, и Кассандра здоровается с Алексиосом едва заметным кивком, протягивая ему кувшин.
- Ненавижу это место, - говорит она убитым голосом, прислонившись к голой стене и сложив руки за спиной, и, бросив долгий взгляд на спокойное лицо Миррин, смотрит вдруг на брата. - Сначала они бросают её детей на верную смерть прямо у неё на глазах. Клеймят изменницей. И после этого она спасает их всех от Культа, чтит законы, остаётся им верна до конца, чтобы... Чтобы что? Чтобы после смерти не заслужить даже места рядом со своим отцом. Пфф.
Здесь больше слов, чем она сказала ему за прошедшие тридцать лет.
Выпрямившись, она помахала руками, разминая плечи, и сбросила с себя дорожную сумку, кинув её на лавку, на которой сидел Алексиос. Хотелось напиться, но это придется отложить.
Она молча размышляет, скрестив руки на груди, и снова смотрит на брата.
- Вот что. Плевать на царей. Откроем гробницу сами и похороним её там, где она должна лежать. Ты понесешь её, - она говорит с ним так, будто все эти годы они жили под одной крышей, будто они и впрямь родные люди, которые не отвернулись друг от друга много лет назад. Но сегодня, этой черной глухой ночью, их объединяет общее горе, и когда наступит новый день, они снова станут друг другу чужаками, а пока...

Она берет в руки посох, наследство Пифагора, и провожает Алексиоса вниз по улице, к гробнице, помеченной исполинской бронзовой статуей, изображающей их легендарного деда. Глядя на остриё его копья, чернеющее на фоне ночного неба, Кассандра думает о годах впереди. Сотрет ли время и его в порошок? Как скоро мир забудет его имя? Будет ли забыто то, что он сделал? Будет ли забыта его дочь?..
Алексиос шагает впереди, держа Миррин на руках, и Кассандра смотрит ему в спину, представляя, что его нет. Что прошло три, четыре, пять веков, и она идет этой дорогой одна, а вокруг - ни одной души, которая помнила бы лица или хотя бы имена Алексиоса и Миррин. Просто море незнакомых лиц, живущих чем-то другим и неспособных разделить её тоску по мертвецам.
Посох будто бы обжег ей руку на этой мысли.
Гробница закрыта тяжелой каменной плитой, которая воздвигнута не за тем, чтобы её отодвигать. Вход в гробницу намеренно запечатан - в неё не предполагалось никому входить. Под статуей должен лежать один лишь Леонид, но зодчий, видимо, отказался замуровывать вход по какой-то причине. Кассандра переглянулась с Алексиосом в ночной темноте и движением головы попросила его отойти подальше на всякий случай, перехватив посох поудобнее в руке перед тем, как ударить им о землю.
Ночь затряслась раскатами грома, и земля у них под ногами вспыхнула, будто ударом молнии озаренная - каменная плита раскололась надвое, открывая им путь.

[nick]Kassandra[/nick][status]I CAN WEATHER ANY STORM[/status][icon]https://i.imgur.com/qbuw87K.png[/icon][sign]I cannot bear this world a moment longer.
Then, child, make another.
[/sign][lz]<a class="lzname">кассандра</a><div class="fandom">assassin's creed</div><div class="info">Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный, – через месяц утонешь.</div>[/lz]

Отредактировано Cersei Lannister (14.01.22 06:25:16)

+1

5

[nick]Alexios[/nick][status]всем вам по малаке![/status][icon]https://i.imgur.com/wzRkykx.gif[/icon][lz]<a class="lzname">Алексиос [Деймос]</a><div class="fandom">Assassin's Creed</div><div class="info">в тени твоей я не вижу покоя и отрекаюсь ото сна.</div>[/lz][sign]HATE IS MY FUEL[/sign]

Он ощущал себя жалким.

Не потому, что сквозь слезы в глазах сердце щиплется, и не потому, что постепенно снисходит понимание, что произошло нечто страшное, а он не успел… не успел проститься и дать надежду матери, которая страшилась за его судьбу гораздо больше, чем он сам. А потому, что видеть согбенную спину сестры для него, закаленного мужчины, стало нелегким испытанием, и он ничем… ничем не мог ей помочь. Опять. Цикличность всего окружающего окончательно дала почувствовать собственное бессилие против льющихся волн жизни, дала осознать свою немощность перед судьбой и позволила вспомнить, как когда-то вот так же - в дверях - он позорно молча наблюдал за Миррин, склонившейся над обессиленным телом Николаоса.

По телу стремглав помчался, словно обезумевший, рой мурашек, когда сестринский голос, совсем потерянный, опустошенный и будто обезличенный раздался в крохотной комнатушке и пронзил его прямо в сердце.

– Конечно, – тихо ответил он, в точности так же, как ответил матери, пока та, переминаясь с ноги на ногу, стояла, не зная, куда себя деть, мялась у изголовья кровати, боясь снова взглянуть на еще неостывшее тело. – Будь осторожней. Спарта уже не та, какой ты ее помнишь.

Его слова были искренними. Спарта давно очутилась в тех недрах продажности и алчности политиканов, о каких могли похвастаться разве что Афины, однако и тут родина Алексиоса урвала пальмовую ветвь первенства и доказала, как за целую декаду лет возможно смять былое величие земель, честь которых воинственный спартанский народ отстаивал ценой пролитой крови и жизни. Об ушедшей спартанской славе напоминали лишь одинокие статуи и гробницы. В одной из них был похоронен их с Кассандрой дед - отец Миррин, и да - Алексиос поддерживал решение сестры - хоронить родных положено в одном месте, а свое право на место в золотой усыпальнице отца Миррин давно заслужила.   

До плеча касание, рваное, отдаленное, желающее, быть может, успокоить и разбить хлопками ненавистную печаль, но если бы Кассандра могла только представить, сколь отвращения заплескалось внутри Алексиоса в тот миг. Это было даже далеко не то подобие жалких объятий, каким она одарила его на горе Тейгет после его раскаяния. Там хотя бы боязно подрагивал огонек надежды на возрождение крепкого семейства - намек на то, что у них обязательно все будет хорошо. А сейчас… Хлоп. Хлоп. Хлоп… Как приговор.

В его руках Миррин - одуванчик, невесомый, парящий, летний прекрасный аромат ее волос оставался по-прежнему живым, смерть не посмела в тот же час ее ухода отнять его, и Алексиос, спускаясь по лестнице и удерживая худенькое тело, ждал, когда же она очнется. Ведь такого не бывает - аромат ее волос, аромат полной жизни в ней тревожил его душу, что заклинала распахнуть Миррин глаза. Очнись, мама… Очнись! Ты живая, живая, я знаю, потому что ты обещала… Обещала нас с сестрой беречь. До последних наших дней. Так побудь же с нами еще немного. Еще чуть-чуть.

– Пожалуйста... – голос ломок и сер, хотя в глазах сверкал луч веры и отчаянной мольбы. – Пожалуйста.

Пожалуйста… Он повторял это слово - вновь и вновь - когда клал тело матери на обеденный стол, аккуратно подкладывая плотную ткань ей под голову. Он беспрерывно хватался за это слово потрескавшимися губами, кутая изможденное тело в белоснежный саван, и оглаживал острые выступающие скулы, продолжая уповать на слепую веру, что настанет миг - тот самый миг, когда ее ресницы вздрогнут.

В одиночестве и полной темноте оставленный под хваткой круглых невидимых оков Алексиос не слышал ничего вокруг, ни своего вдоха, ни своего выдоха. И был ли в этом смысл? Что-то слышать? Что-то чувствовать? Был ли в этом смысл… если единственный человек, который никогда не переставал в него верить, навечно замолчал? 

Пожалуйста… Обращение уже не наверх, даже не вниз, а ровно, в пустоту. Его Боги молчали. И он переходил, сам того не замечая, в долину теней, где впотьмах неясных голосов и безликих фигур он не был одинок. И никогда не будет.

Гул приближавшихся шагов едва привел в прежнее состояние бессмысленного существования, и Алексиос только успел поднять глаза в их сторону, как дверь отворилась. На пороге - она, в пальцах руки кувшин; вероятней всего, он наполовину пуст, судя по ее убитому, слегка во хмелю голосу. Нет, гораздо больше, чем наполовину, подумал он, принимая сосуд из ее рук. Пары глотков достаточно, чтобы Дионис запел колыбельную на ухо, подвергая Алексиоса соблазну надрызгаться, да так, чтоб на утро стало тошно. Но слишком быстро он осознал, что этому пороку не существует места хотя бы потому, что она - рядом. За долгие годы впервые по-настоящему рядом.     

– Не согласились? – спросил он, не поворачивая головы на брошенную наотмашь фразу, что небрежно влетела ему в грудь. И чуть ли не сразу же услышал продолжение скопившегося негодования. – Значит, не согласились, – подытожил и дернул плечами. 

Сестра была настроена воинственно и - как, впрочем и всегда - очень непримиримо. Пусть кажется такой, Алексиос не помешает, не прервет, вот только, увы, он видел в ней сейчас раненного зверя, что кричит. Так громко и пронзительно, насколько позволяла глотка. Кричал, будто в последний раз. У него закладывало уши, но надрывный отчаянный крик не прекращался. И будь он трижды проклят самой Киркой, если солжет, что не чувствует того же. До ее прихода он уж начал бредить и готов был себя сослать. Куда-нибудь подальше. Куда - уже неважно. Пусть в гробницу. Пусть в Афины. Пусть в Тартар. Он был готов. Потому что… куда - уже неважно. 

– Возьми мой меч. На стене, – кивнул головой в сторону меча прямо у входа и аккуратно подхватил Миррин на руки, ласково прижимая к себе. – Нынче стражи по ночам стало больше. Если нас заметят… – Алексиос запнулся, поглядывая через плечо на сестринский профиль, свел брови к переносице, отгоняя непрошенный морок, и не нашел в себе сил на продолжение. Нет, не в этот раз. Ни в этот, ни в какой-либо другой.

Они шли молча по беспробудной глубокой темени, что сочувственно прятала в себе все те ужасы деспотических капризов спартанских царей. И чем ближе они доходили до гробницы, тем сильнее Алексиос чувствовал отсутствие света на себе и голос, который иногда - по прихоти - пробуждался и говорил такие вещи, от которых не спасает ни одно греческое вино. Беспробудная бездна, открывавшаяся в такие моменты, пугала и одновременно с этим воняла сыростью и кислой тухлятиной, точно где-то завалялось сгнившее мясо. Алексиос хорошо знал этот запах и кому он принадлежал. Врагам Деймоса. Он рубил, он калечил, он вколачивал в землю голыми руками. И отходя от долгой спячки, провоцировал Алексиоса припомнить былые обиды и несправедливость горечи. Что если сейчас Деймосу вновь вознамерится проснуться? Нет, Алексиос не позволит!.. А что если все-таки…

Алексиос наконец-то вник плотно в эту мысль и, испугавшись, попятился назад, улавливая при этом кивок сестры. А затем… затем произошло невероятное. Наследство Пифагора… Вся его сила, заключенная в посохе, словно пробудила землю и заставила ходить ее ходуном. Алексиос никогда не видел ничего подобного, и даже рассказы матери не могли сравниться с могуществом, исходящим из посоха незримыми волнами несокрушимой энергии. Она наполняла все вокруг, и даже воздух дышал ничем иным как раскаленными вибрациями, пробирающими до костей. Увиденное настолько поразило его, что он не удержался и тихо ахнул, сжав в руках бездыханное тело.

– Это … поразительно, – только и смел произнести Алексиос, но затем снова натянул угрюмое выражение лица, столкнувшись взглядами с сестрой. – Надеюсь, молния была в запасе не одна. Теперь нас точно заметят. Давай шевелиться.

Первым в гробницу вошел Алексиос, под низкими арками, потом вдоль бесконечных стен. На круглых сводах висела целыми лоскутьями паутина - она дрожала от просочившихся сквозняков и вот-вот, чудилось, оторвется кончиками нитей, падай на макушку. Алексиос ускорил шаг. Хорошо, что Кассандра зажгла факел. Его свет превратил необыкновенно темную вечную ночь усыпальницы в багровый, неестественный день. Но таинства, хранившиеся внутри гробницы, не переставали удивлять: в ее тенях, под арками, украшенными странными барельефами, слышны были звуки тихой меланхолической музыки, лившейся неведомо откуда. Возможно, под гробницей располагались улицы Спарты и несмолкающие звуки инструментов бедняков стекали сюда, в самые глубины земли, а возможно… Нет, невозможно.

Искусственный свет от мигающего факела ложился дрожащими полосами на пышную золотистую ковровую дорожку, по которой неспешно передвигался Алексиос, а за ним - Кассандра. Вскоре перед ними предстал массивный гроб, украшенный золотом, выложенным в сложные витиеватые рисунки последнего боя в жизни Леонида.

– Даже не знаю, удастся ли сдвинуть верхушку. Не хочу ее класть на настенную нишу. Миррин должна быть рядом с Леонидом, – сказал Алексиос и посмотрел на Кассандру. Пользоваться посохом в тесном помещении - дело с виду опасное и могло вызвать последствия, от которых они вдвоем нахлебаются бед, а потому Алексиос протянул укутанную в саван Миррин, сам же перехватил факел у сестры, вставил в настенную подставку и всем весом надавил на крышку гроба. Столько усилий он придавал своему телу лишь однажды: во время битвы с Брасидом, и кроме грубости и свирепости быка задействовал всю ловкость и мастерство владения мечом. И отчего-то Алексиос вспомнил его - Брасида, спартанского вожака, решительность которого разила хуже собачьего дерьма, и гнев, неустанный, рьяный ужалил мысли, разливаясь по телу горячим свинцом. Плита сдвинулась. Понемногу. Еще-еще. До тех пор, пока не выглянули на свет огней останки спартанца, которого… не забудет всяк живущий.

– Пора… Пора по-настоящему проститься, – сквозь зубы произнес он, отбиваясь от разрушающих мыслей о том, кого убил из-за ревности. Дичайшей и невыносимой. И вряд ли наступит миг сожаления или раскаяния, ведь ради любви - пусть и такой неправильной - их семья делала разные вещи. Разве не так, мама?..

Отредактировано Joker (15.10.21 22:46:40)

+1

6

death is the road to awe
Леонид истлел до костей. Кровь отлила от пальцев Кассандры, и они окаменели, сжимая укутанное в саван тельце матери, пока она вглядывалась в очертания костей, едва проступающие в танцующем свете факела. В мёртвой тишине гробницы её настиг резкий, оглушающий и чужеродный звук - она не сразу поняла, что это её собственный вдох, и что по щеке бежит вовсе не букашка.

Смерть - это просто смерть, особенно на этой земле. Просто переход из мира живых в царство Аида, последний акт верности родине, последняя жертва, которую неминуемо отдаст каждый спартанец. Еще до рождения Леонида ясно было, как и за что он умрет, и Кассандра не понимает, почему вид истлевших костей деда вдруг так действует на неё, и откуда взялась в ней эта запоздалая скорбь, но она всё смотрела и смотрела внутрь саркофага, думая о том, как плоть сползала с его черепа и как лицо, которого она никогда не видела, постепенно превращалось в прах. И это ждет нас всех. Феба, Брасид, Натак, Геродот, Варнава, Перикл и Алкивиад, Роксана и Маркос… Миррин и Николаос. Дарий и Эльпидий. Алексиос и я. Все мы окоченеем, окаменеем и сгнием. Все, кого я видела сегодня по пути в Спарту. Все, кого я встречу завтра. Все, кого я убила, тысячи и тысячи, уже сожраны червями и уже превратились в землю. Все, кого я еще успею полюбить, тоже уйдут в землю после того, как я всех их похороню.

Она подняла взгляд на звук голоса Алексиоса, выцепив его лицо из густых теней, так и норовящих сожрать половину его лица, и сморгнула слезы.
Отпустить Миррин и уложить её в саркофаг - всё равно, что бросить в открытое море. Кассандра смотрит на её закрытые, будто во сне, глаза и пытается не думать о вечности впереди, о тысячах лиц, которые повстречает перед смертью - она пытается уцепиться за воспоминания тридцатилетней давности, выхватывает из них теплый мамин взгляд, спокойный, мудрый, вековой.
Приглушенные звуки флейт и кифар разорвало её всхлипом, когда она прижала тело матери к себе и оставила поцелуй на её холодном, окаменевшем лбу.

- Земля, мать всего, - шепнула Кассандра, когда Миррин легла рядом с тем, что оставалось от её отца. Вслепую она нашла руку брата и, преодолев неназванный барьер внутри себя, зацепилась за его пальцы. Так и встали они вдвоем у её последнего пристанища, эти двое, которых она любила больше всего на свете, которых привела в этот мир когда-то и хлебнула боли за это сполна.

- Прими меня.
По полу гробницы прошелся ветерок, унося сухие листья к выходу, и когда Алексиос поднял глаза от саркофага, то увидел, что Кассандра смотрит на него искоса.
- У нас не было отцов. Только мать, - сказала она, выпустив его руку из своей.
Это было сказано вместо “помоги мне” - произнести это вслух у Кассандры не получилось. Они синхронно обступили саркофаг с двух сторон, возвращая каменную крышку на место. Камень заскрежетал о камень, и звук, казалось, сотрясал сами стены богатой гробницы, но когда крышка вернулась на место и скрежет прекратился, вместе с ним затихла и музыка.
- Идём.
Кассандра шагала шире и быстрее, оторвавшись от него на пару шагов вперед, и вылетела прямо под проливной ночной дождь - это Нюкта льет слезы по Миррин. Похожей ночью Кассандра давным-давно обрела Миррин вновь, и такой же ночью потеряла её на вершине горы Тайгет. И вот снова - во второй раз.

“Как трогательно! Вы наконец-то обрели друг друга, но скоро вам снова расставаться!”

В небе вспыхнула молния под лязг скрещенных мечей. Те же самые глаза смотрят ей сейчас в спину, и Кассандра чувствует этот взгляд кожей.
Это было много лет тому назад. Пора бы уже и забыть - что она и делает, оглядываясь на Алексиоса и шагая дальше.
Ей нечего ему сказать вот уже много лет. Она пыталась жить в Спарте, остаться с ним, Миррин и Николаосом, зная наперёд, что рано или поздно они все уйдут и она будет жалеть о прошедших годах, которые она упустила, но у неё так и не получилось пересилить себя. Рядом с Алексиосом ей всегда непросто - слова застревают у неё в горле, потому что она знает, что то, что вертится у неё на языке, расстроит их мать и омрачит её идиллистическую старость в окружении любимых людей, в её родном полисе, под крышей её отчего дома. И рядом со своими родными Кассандра была словно закована в тяжелые цепи, которые сейчас, одна за другой под раскаты грома, спадают с неё и ведут обратно в гробницу.

Пускай идёт домой, а она пойдёт своей дорогой - Нюкта выронит все свои слезы и дождь прольется, а потом, утром или днем, они встретятся другими людьми и разойдутся доживать свои жизни. Скорее всего.
Она шла всё быстрее и быстрее, пока Алексиос не потерял её из виду, и шла не разбирая дороги, пока не оказалась в квартале эфоров. И сбавила шаг.
В некоторых домах горит свет, и даже сквозь звук дождя слышно, как позвякивает посуда, и с первых этажей доносятся негромкие голоса. Семья собралась поужинать. В соседнем доме тишина - жильцов дома нет. А за следующей дверью…
Кассандра остановилась, совсем не обращая внимания на промокшую до нитки одежду и прилипшую к плечу косу, глядя на красную дверь. Такую же, как в доме у Николаоса. За тридцать лет этой двери ни разу не коснулась свежая краска, и на кончиках пальцев у неё остались красные хлопья.

Она сжимает в руке позолоченные лавры, и её разум блуждает где-то далеко на севере. Лавры кажутся ей чем-то неправильным. Он гордился ими, вешал на столбе в палатке, хоть и никогда не надевал, но Кассандра думает, что, наверное, должна была вернуть щит, хранящий тепло его руки. Но щит лежит на нем мертвым грузом и сейчас, и после того, как он ушел в землю. А лавры…
- Что такое? - дверь открывается, и на солнце показывается старушка в красном, придерживает накидку узловатой рукой, глядя на Кассандру прозорливыми ястребиными глазами.
- Хайре, - молвила Кассандра тогда, не сводя с неё глаз и чуть не позабыв о венце в руках. - Ваш сын…
Она замялась, не сумев сказать простых слов, которые крутились у неё в голове всю дорогу из Амфиполиса, будто бы язык ей завязали узлами или вырвали под корень.
- Он погиб в Амфиполисе. Я привезла его лавры.
Андромаха щурится и смотрит на Кассандру так, будто та пришла её обворовать при свете Гелиоса, потом протягивает руку и забирает лавры, почти не глядя на них.
- Он сражался храбро?
- О да, - говорит Кассандра с трепетной улыбкой, и её глаза блестят совсем не по-спартански. Андромаха кивает ей и закрывает перед ней красную дверь, возвращаясь к своим делам.

За дверью послышалось движение, и Кассандра поспешила уйти. Если кто-то и живет там, то, наверное, уже взрослые дети его сестер или вовсе кто-то совсем чужой.
Надо было привезти не лавры и не щит, а голову его убийцы, вот что, пусть даже Андромаха бы не обрадовалась и хлопнула бы у Кассандры дверью перед самым носом. Спартанским матерям и женам плевать на такие вещи, как возмездие или скорбь, они не льют слез и не шатаются после погребения под проливным дождем, не зная, куда себя деть, они не цепенеют, глядя в глаза убийцам своих погибших и не захлебываются в беззубой глухой ярости целыми десятилетиями - это Афина судит, кому жить, а кому умирать. Сражавшихся храбро забирает в Элизиум Ника, трусов увозит к Аиду Харон, а живым стоит думать о самих себе. Но кто будет помнить мертвых?

Второй раз за сегодня она вернулась домой к одинокому Алексиосу.
Ей бы вскочить на Фобоса и езжать в Гифион, чтобы поскорее взойти на Адрестию и уехать отсюда теперь уже навсегда, но усталость валит её с ног, и что-то не отпускает её из Спарты.
Она отставила посох в угол комнаты и звякнула пряжкой, снимая с себя наплечник, и налила себе чашу вина.
Если она уедет прямо сейчас, то не увидит Алексиоса уже никогда. Могила - всё, что от него останется, и то ненадолго.
Она когда-то была готова умереть за него. Убить за него любого. Она пела ему колыбельные и качала его на руках, бросилась за ним в пропасть, плакала по нему на Кефалонии и с таким трудом забывала его… А потом встретила его снова, уже взрослым, уже безвозвратно покалеченным, и её сердце разрывалось от отчаяния и любви, которую он отказывался принимать и по которой топтался безжалостно. И отплатил ей за всё новой болью.
Он не чужой ей. Нужно остаться. Побыть с ним, пока не поздно.

- Я стольких похоронила, - заговорила Кассандра будто бы сама с собой, когда села напротив него с чашей. - Пройдоху, который меня вырастил, девочку, которая была мне дочерью, мужа, который подарил мне сына, и стольких друзей, что не могу пересчитать. Но сегодня я…
Она подняла голову и задумчиво прищурилась, глядя ему в глаза. В тот момент она почти его не ненавидела.
- Я думала, она никогда не умрет. Не то боялась подумать об этом, не то… Не знаю. Какая-то часть меня надеялась, что она всегда будет восставать из мертвых. Как в тот, первый раз.
Она сделала щедрый глоток, позволяя вину себя согреть. С каждой секундой напиться хотелось все сильнее и сильнее, и, когда вино провалилось в пустой желудок, Кассандра снова вскинула лицо и вдруг… Блаженно улыбнулась, прикрыв глаза.
- Но хорошо, что Николаоса нет. Если бы он пережил её, я бы не вынесла.

[nick]Kassandra[/nick][status]I CAN WEATHER ANY STORM[/status][icon]https://i.imgur.com/qbuw87K.png[/icon][sign]I cannot bear this world a moment longer.
Then, child, make another.
[/sign][lz]<a class="lzname">кассандра</a><div class="fandom">assassin's creed</div><div class="info">Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный, – через месяц утонешь.</div>[/lz]

Отредактировано Cersei Lannister (14.01.22 06:25:31)

+1


Вы здесь » ex libris » альтернатива » we're the consequences [Assassin's Creed]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно