ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » happily ever after


happily ever after

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>happily ever after </span>

    <span class="episodecita">PUMPED UP KICKS - 3TEETH</span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/rB5aQCl.png">
</div>

<div class="players3"><span>
     francis barton, james rogers
</span></div>

<p>
Он осмотрит комнату и не скажет тебе о своем плане
</p>

<div class="data3"><span>
    NYC / 2025
</span></div></div></div>[/html]

+2

2

- Блядь, Бонифаций.

Конечно, Роджерс завел себе кота, которого пафосно нарёк "Кот" и подвел целую парадигму под эту историю: он не рассказывал, но Фрэнсис слишком хорошо знал этого парня, чтобы ее не подозревать. Сам он хипстерскими наклонностями страдал только при покупке кофе и еды (а еще выборе фильмов и одежды и... чёрт!), поэтому каждую неделю развлекался тем, что придумывал несчастному животному новую кличку. Тот не возражал, но и откликался крайне редко, вот и сейчас продолжая мирно драть только что принесенное из подвальной прачечной белье, пока Фрэнсис не перехватывает его за шкирятник ровно на месте преступления. Только тогда Кот издает выразительно-басистое "мрау" и смотрит на недо-хозяина совершенно невинными, серо-зелеными глазищами, весь обмякнув в чужих руках и всем собой выражая неправомерность проводимых с них экзекуций.

- Плохой кот, - сурово говорит Фрэнсис, понимая, что с таким же успехом может говорить: "Роджерс, а давай ты не будешь геройствовать".

Пустое сотрясание воздуха.

Его в этом доме никто не слушает.

Ладно, окей, валик для одежды идет снова в дело, но уже спустя пятнадцать минут Фрэнсис недовольно хмурится и стягивает через голову футболку с логотипом инди-группы, чтобы хищно уставиться на Роджерса.

- Слушай, - говорит он и щелкает пальцами. - А где твоя белая футболка? За которую ты мне еще все мозги вынес в примерочной?

Не "вынес", конечно, но высказал много критики по поводу. Ну и ладно. Ну и не надо. Фрэнсису в его нынешнем разъебанном состоянии футболка примерно оверсайз, а посаженные на белую ткань пятна краски создают впечатление творческой композиции. То, что нужно к белым кедам. Надо только найти, и Фрэнсис, не дожидаясь разрешения, ныряет в чужой гардероб. У Роджерса здесь только одна закрытая территория: его блокноты, обрывки всех рисунков и, ну, разные пароли на ноутбуке, потому что тот тоже - один на двоих. После возвращения в Нью-Йорк они делят слишком многое: широкий матрас, потому что несмотря на все таблетки, что назначил Фрэнсису его психотерапевт, сон все равно остается неспокойным, а Роджерс на одних только разговорах тоже не может отрубаться в каждую ночь; общий завтрак - пригоревший, если занимается им Фрэнсис, залипая в инстаграм и переписки, или слишком заторможенный после неправильной дозы психотропов. У них общие вечера за просмотров фильмов и сериалов, они почти добили "Во все тяжкие", и Фрэнсис предлагает упасть в гейскую драму на Нетфликсе, чтобы сделать перерыв в драме, "а то у меня только крыша на место вставать начала"; и у Роджерса - если ловить краем глаза, бесстыдно и бессовестно - снова знакомый, свой собственный профиль, проскальзывающий в карандашных набросках.

Фрэнсис думает: хорошо, что мы притормозили.

Фрэнсис думает: мы хорошие друзья, да?

Фрэнсис думает - заставляет себя думать!, что им обоим нужно двигаться дальше. Психотерапевт, к которому он ходит через день, говорит: созависимые отношения это плохо. Плохо, когда нет выбора. Плохо, когда все эти чувства на грани. Нужно сначала разобраться в себе. Нужно снять свою квартиру. Найти работу. Сепарироваться. Фрэнсис кивает. Но уйти от Роджерса не может, не в силах расстаться с его ровным носом, например, или с нежно-голубыми, почти прозрачными со сна глазами, не представляет, как это - жить в квартире, где одна из стен не украшена абстракциями, которые оба разглядывает в сумерках перед попытками уснуть - плечом к плечу, почти по-спартански, только чтобы утром очнуться в объятиях друга друга. Потому что Роджерс вросся в Фрэнсиса, проник под кожу, вплавился в кости, и теперь выдираться из него болезненно тяжело, и Фрэнсис только кивает - снова, опять, когда мистер "зовите меня Гарри" Миллер напоминает, что Роджерсу тоже станет легче, когда от него отлипнут.

Сам Роджерс молчит.

Отпускает.

Отступает на шаг.

- Открой, я еще не готов, - говорит Фрэнсис, нервно зачесывая волосы назад - и прячется в ванной от звонка в дверь. Джеймс - другой, абсолютно другой Джеймс появляется в его жизни как надежда на что-то... попытка отвлечься, попытка не мечтать о болезненных отношениях, а завести - нормальные, с человеком, которого не ломало рядом с ним, который сам - не поломанный. Наверное.

У Джеймса светло-зеленые глаза, милая улыбка, светлые волосы. У Джеймса есть инстраграм и пять тысяч подписчиков в нем. Джеймс знает лучшие кофейни в Нью-Йорке. Джеймс понятия не имеет, как выживать. Фрэнсис верит: это к лучшему. Всё к лучшему. Да?

+3

3

Джеймс отрывает взгляд от созерцания утренней пустоты за окном еще до того, как успевает сообразить, к чему Фрэнсис его об этой шмотке спрашивает, но сильно позже — Бартон уже успел залезть в гардероб:
— В шкафу, очевидно…

Роджерсу едва ли льстит тот факт, что Бартон на свои свиданки таскает его вещи, которых на фоне аляпистых тряпок лучника сильно меньше в их общем теперь уже шкафу, но не говорит об этом ничего. Потому что какой смысл? Они с Фрэнсисом уже все обсудили и были вынуждены принять во внимание советы куда более опытного в таких делах специалиста: им нужно личное пространство и жизнь, свободная друг от друга.

Теперь они просто друзья.
Ладно, просто «хорошие друзья».

Которые спят в обнимку по ночам, но объясняют это чистой привычкой и кошмарами, в этом нет ничего такого предосудительного. Джеймс, как и обещал, держит дистанцию и пресекает любые попытки Фрэнсиса пересечь им же и установленную черту, потому что знает, что Бартона опять будет ломать, когда он поймет, где облажался и почему терапия работает не так, как надо.
Он делает это ради Бартона. Нет, не так.

Он делает это ради себя(!), и только потом уже ради Фрэнсиса, потому что врач уже говорил: излишняя жертвенность и стремление жизнь свою положить ради кого-то ни к чему хорошему не приведут.

«Перестаньте только отдавать, Джеймс, научитесь брать от этой жизни то, что нужно вам. Восполните потраченное: научитесь жить, а не выживать».

Хороший совет, в целом, и Роджерс прекрасно понимает, что в этом есть здравый смысл, но воплотить задуманное куда сложнее, чем просто прокрутить в своей голове голосом специалиста.
Но начало все равно уже положено.

Они дают друг другу выбор.

Когда он впервые увидел на пороге этого нового Джеймса, о котором Фрэнсис упомянул пару раз, но вскользь в контексте какой-то другой беседы, которую Роджерс едва ли сейчас вспомнит, то был почти не удивлен. Озадачен, но не удивлен. Этот — другой — Джеймс вроде как с виду вполне очаровательный парень, простой и незатейливый, явно не обременен такими вещами, как ПТСР, и умеет по-своему радоваться жизни. Он скролит ленту инсты, пока ждет свою «принцессу» на их свиданку — принцесса тем временем тихо ругается в ванной — и спрашивает, чисто чтобы диалог поддержать, куда им лучше сходить: где вид на парк из окон модной кофейни или где интерьер внутри выполнен в ярком поп-арте. Роджерс из вежливости отвечает, что он бы в первую очередь сводил выпить хороший кофе, а только потом интересовался бы цветом потолков и мебели. На этом светленький мальчик становится Джеймсу совершенно не интересен.

Он честно пытается быть вежливым, хотя бы потому, что это помогает ему в социализации. Куда проще заводить друзей и знакомых, если лицо твое при этом не бывает мрачнее тучи. А еще это важно для Фрэнсиса, но Джеймс старается думать об этом далеко не в первую очередь.

Когда Бартон выглядывает и окликает по имени, Роджерс привычно поднимает голову от своего телефона и выдает заинтересованное «м?», но только потом понимает, что звали не его.
Фрэнсис суетится, ищет ключи.

— Иди, я закрою, — тихо произносит Роджерс, и делает вид, что ему все равно. К запертой двери прислоняется спиной и выдыхает обреченно-тоскливо.

«У него даже имя такое же».

Когда «другой Джеймс» приходит сегодня и Фрэнсис в очередной раз исчезает в ванной, Роджерс бросает:
— Что мешает тебе собраться раньше? — «а заодно перестать ездить мне по нервам» — и идет открывать дверь, потому что ответом ему служит шум воды.

Все такой же светленький солнечный мальчик. Джеймс отпивает из чашки свой холодный кофе, борясь с желанием зевнуть:
— Не стой столбом и заходи. Принцесса еще не готова, — «равно как и всегда».

На этот раз парень смелеет и больше не мнется на пороге, позволяя себе пройти дальше и даже осмотреться. Рыжий кот запрыгивает Роджерсу на плечи и смотрит на гостя с интересом, словно изучает, но ближе не подходит.

— Как его зовут? — доносится из-за спины, пока рыжий убирает свои блокноты на верхнюю полку на кухне.
— Кажется, сегодня он Бонифаций. Спроси у Бартона, он точнее скажет.

Джеймс усаживается на кухонную тумбу — кот с места так и не слезает — и теперь смотрит на гостя, ожидая еще какой-нибудь вопрос.
И дожидается.

— А вы…
— Давние друзья и соседи, — отвечает вполне непринужденно, даже улыбается мягко, и, судя по тому, как расслабляется линия плеч светленького, попадает в точку своим ответом, явно делает человеку приятно, — ничего такого. Так выгоднее для обоих. Только и всего.

Хлопок двери ванной комнаты звучит, как сигнал.

— Забирай, он наконец-то готов.

И все-таки в его шмотках. Опять.

+3

4

- Останешься?

Фрэнсис отказывается: раз за разом, отговариваясь то усталостью, то необходимостью свозить в ветеринарку кота, то придумывает едва ли не вторжение инопланетян в Нью-Йорк, которое не смогут отбить без его живого участия (ложь), но успешно ускользает со ставшего почти привычным диванчика, из объятий Джеймса - домой. Фрэнсиса клинит. Когда Джеймс накрывает его ладонь своей, или закидывает руку на плечи, или прижимается бедром, Фрэнсиса клинит со страшной силой, потому что этот Джеймс - совсем другой.

Не те слова, не те интонации, не тот характер. Слишком непохож. Фрэнсис старается, изо всех сил старается не сравнивать, смеется над чужими шутками, отвечает на поцелуи, ходит к психотерапевту каждые вторник, среду и пятницу. Пишет на обратном пути "я скоро буду че тебе взять", хоть и знает вкусы Роджерса лучше своих. Пьет таблетки, просыпается от чужих кошмаров. Треплет за ухом кота.

- Не дуйся, - говорит, забирая очередную футболку. - Ты ее все равно не носишь. А красный мне идет.

Ткань все еще пахнет Роджерсом, и в ней Фрэнсис как в броне, и ее край он нервно комкает, когда Миллер спрашивает:

- Когда Вы планируете разъехаться?

Никогда. Он не готов. Фрэнсис с ужасом понимает это на третий месяц отношений с Джеймсом. Тот знакомит со своими друзьями, милыми ребятами и девчонками, ни один из которых не видел оружия кроме как в кино. Фрэнсис сидит на диванчике в маленьком тёмном баре, Джеймс рассказывая о чем-то своей напарнице с работы, кажется, Бритт? - рассеянно водит пальцами по его колену, у коктейля неудачный, слишком сладкий вкус. "Роджерсу бы понравилось". И следом "Я бы хотел, чтобы рядом был Роджерс". Они бы не пошли в закрытый, с одним путем эвакуации бар, сели бы где-нибудь в малолюдном, может быть, ретро кафе. Или вообще не стали бы выходить из дома, взяли бы кексы на вынос в ближайшей пекарне, валялись на диванчике в куда более вольготной позе, смотрели очередной диснеевский мультик.

- Фрэнсис?

Он поднимает голову, смотрит на Рут, которая подсаживается слева и вопросительно проводит пальцами по своей руке, а потом кивает в его сторону.

- Классные татушки.

Конечно, классные. Роджерс потратил на эскиз две недели. Фрэнсис в кои-то веки сидел тихой мышью, частично ощущая вину, частично придавленный свеженазначенными препаратами; спал под боком Роджерса, просыпался, пил воды и снова дремал под тихое шуршание бумаги и скрип фломастеров. Потом Роджерс берет Фрэнса за руку и рисует поверх шрамов сложный ассиметричный узор, вплетая в них оставшиеся отметины; и Фрэнсис смеется от щекотки, краснеет. Выдыхает. Приходит под бок, когда заживает татуировка: позволяет втирать заживляющую мазь, терпит, сцепив зубы, скулит виновато, когда та начинает чесаться. Роджерс обнимает за плечи, помогает заснуть, вслушиваясь в мерный стук сердца.

- Это мой друг. Сделал эскизы, - через силу улыбается Фрэнсис.

- О. А почему ты не позвал своего друга? Я вот тоже в некотором роде художник...

Джеймс вклинивается, переводит разговор, закидывает руку Фрэнсису на плечи, сжимая едва ощутимо. Джеймсу не нравятся разговоры о Роджерсе. А Фрэнсис не готов это обсуждать. Он позорно надеется, что вся ситуация рассосется сама собой, что в Роджерсе найдутся силы первым послушаться мистера Миллера и предложить разъехаться, что Джеймс психанет и надавит, что... он тянется за чужим коктейлем, хрипло смеется, затевая шутливую потасовку.

Домой возвращаются поздно.

Фрэнсис успевает надраться, пользуясь перерывом в терапии: психиатр снова подбирает новые антидепрессанты, потому что от последних его тошнило каждое утро. Только поэтому он не пишет Роджерсу, только поэтому не оглядывается, когда слышит шаги за спиной.

В четыре часа утра Роджерсу на телефон приходит фотографию бессознательного Бартона, лежащего на кафельном полу в полутемной комнате. Следом - адрес. И предупреждение не дурить и приходить одному.

+3

5

Красный ему все еще идет.
И в слишком больших сейчас для него футболках Фрэнсис выглядит все еще чертовски привлекательно. Роджерс рассматривает его через призму искусства, своей увлеченности рисунком, пытается воспринимать Бартона, как живой референс — объект для срисовки, пособие по анатомии. Все, лишь бы факт, что этим телом сейчас, вероятно, любуется — и не только — кто-то другой не задерживался в голове сильно надолго.

Зарисовки и скетчи в альбомах становятся все более личными всякий раз, как из-под остро заточенного карандаша выходит знакомый профиль. У Джеймса все еще посредственно выходят лица. Все, кроме одного.

Идея с татуировкой ему — Джеймсу [обоим Джеймсам, к слову] — не принадлежала, хотя бы потому, что Роджерс об этом не подумал: у него на коже не остается шрамов, следов прошедших битв, ему не нужно что-то прятать и замазывать. Ну, кроме одного шрама на плече под ключицей, и эта отметина, кажется, все еще жжется порой и дико болит по ночам. Любая, даже самая масштабная татуировка проживет на нем, ну, может, полгода-год, пока не выцветет и не выведется окончательно. Но Фрэнсис — дело другое. Он приходит сам, вернее, просто лежит под боком, пока они залипают в какой-то дико нудный, но входящий в «классику мирового кинематографа» фильм, и спрашивает как бы между прочим, что Роджерс думает о татуировках. Джеймс на минуту теряется, пытаясь понять, к чему весь этот разговор, ведь их обычно не начинают просто так; а взгляд потом сам цепляется за белые линии шрамов на запястьях.
Джеймса не нужно дважды просить, он набрасывает пару идей на бумагу этим же вечером. А через две недели переносит их на кожу фломастерами, перестраивая рисунок прямо в моменте, подстраивая его под уникальные линии тела. Ему хотелось бы изучать их все от начала и до конца, но Джеймс знает, что ему нельзя.

Потому что свобода выбора подразумевает человеческое право ответить «нет» на все, что угодно. Джеймс ожидает услышать отказ, когда обводит жесткими подушечками пальцев застарелые шрамы у локтя — не все из них он помнит и знает, — но Фрэнсис вроде как даже не против, и вроде как даже тихо млеет, засыпая снова рядом.

Обманчивое ощущение нормальности, потому что после сеанса у тату-мастера Фрэнсис пропадает на очередном своем свидании, сбрасывая в ответ короткую смс-ку с содержанием:
[indent]  [indent]  [indent] «буду поздно, не жди».
Джеймс делает вид, что не ждет и просто не может в очередной раз уснуть, когда хлопает дверь в коридоре, и Роджерс слышит, как Бартон трется спиной о стенку, стаскивая с ног ботинки. Но голову он вскидывает на каждый шорох. И если Фрэнсис спросит, почему так, Джеймс не знает, как сможет отбрыкаться от этой темы.
Он просто переживает.

Переживает всякий раз просто потому, что Фрэнсис — не последний человек в его жизни, черт возьми, а мир, в котором они оказались вдвоем, далеко не так приветлив и прекрасен, как может показаться на первый взгляд. Вместе с достатком в человеке зарождается много других пороков, и никогда не знаешь, когда тебе нож всадят в спину по той простой причине, что элементарно захотелось.

В этот раз накрывает чувство странного напряжения, предвкушения чего-то не самого хорошего, когда машинально поглядываешь на настенные часы или так или иначе, но подходишь к распахнутому из-за жары окну. На часа почти четыре утра — Джеймс даже не ложился. Сначала просто не хотелось, потом случился какой-то странный прилив сил и сон как рукой сняло. Роджерс на всякий случай заглядывает в телефон, но новых сообщений от Фрэнсиса не поступает.
Не то чтобы тот был обязан отчитываться о своих передвижениях, и уж тем более не был обязан говорить, с кем именно он передвигается, но, насколько Джеймс помнил, Бартон вроде как собирался после гулянки вернуться домой. Банальная рациональная вежливость — сообщить, если твои планы меняются, и не заставлять другого человека чего-то ждать. Особенно, если ты с этим человеком живешь.

Он почти дремлет. Прямо за кухонным столом, сложив перед собой руки и прижавшись к ним щекой, а рядом лежит телефон, который раздражается трелью входящего сообщения. Джеймс давит зевок, трет глаза и затекшую щеку, разблокирует экран смартфона.

На то, чтобы собраться и вылететь из дома, уходит меньше минуты.

***

Это не какой-то старый дом на отшибе цивилизации, как обычно показывают в кино для уже вполне искушенного зрителя, которому после десятка раз наплевать в большинстве случаев на содержание картины. Тихий район, не самые новые многоэтажки; соседи, которые совершенно точно не станут лезть в чужие дела и лопнувшая старая лампочка над тяжелой дверью, ведущей куда-то в глубокие подземные этажи под домом.
Здесь слишком темно даже для Роджерса, который пусть и не был кошкой никогда, но особых проблем с перемещением по темноте не испытывал. Он точно знает, что лестница уходит еще больше вниз, что здесь пахнет сыростью, плесенью и металлом, а где-то глубоко доносится гул какой-то работающей машины, напоминающей со стороны звуки системы вентиляции или канализации.

Помещение, в котором оказывается Джеймс, совершенно небольшое, тускло освещенное: закованные в металлический каркас лампы едва светят зеленовато, отчего вызывают прямую ассоциацию с той психбольничкой из игры, которую они как-то с Фрэнсисом видели в ролике на YouTube. Закрытая дверь, никаких опознавательных знаков и только треснувший посередине выпуклый экран древнего телевизора.

Он знает, что ни к чему хорошему это не приведет. И также он знает, что тот, кто похитил Фрэнсиса, не сделает ему ничего хорошего, если Роджерс все-таки не нажмет на чертову кнопку включения.

Приходится нажать.

+3

6

Фрэнсису слишком хорошо знакомо ощущение, когда выплываешь из темноты и хочешь сдохнуть из-за тут же стискивающей виски зубодробительной головной боли. Фрэнсис выжидает три счёта, прежде чем пошевелить руками, стараясь опереться и подтянуться, но слышит лишь ограничивающее звяканье наручников: блядь.

Он заставляет себя открыть глаза.

Кругом царит полумрак. Пустая комната, короткая цепь, идущая от вмонтированного в стену кольца к наручникам, мешая добраться до единственной двери. Заколоченное наглухо окно. Противная тишина, наводящая на мысль о звукоизоляции. Фрэнсис медленно садится. Кружится голова. Тошнит. Он проводит ладонью по затылку, вискам: свежих ссадин нет, значит, наркотики. Любое седативное. Блядь. Нельзя торопиться. Фрэнсис тщательно перебирает воспоминания: пьянку в баре, Джеймса, то, как они разошлись по разным вагонам метро. Добрался ли Бартон до дома? Предупредил ли Роджерса? Сколько времени прошло?

Под потолком одна-единственная узкая трубка лампочки, которой не хватает на целое помещение. Фрэнсис, покачиваясь, встает, чтобы добраться до окна, но его ждет разочарование: доски подогнаны слишком плотно друг к другу, чтобы углядеть хоть что-то, выломать без упора тоже не выйдет. Плохо. Фрэнсис возвращается, чтобы изучить штырь, к которому крепится кольцо, саму цепь проверяет звено за звеном, но всё выполнено на совесть, легко не выбраться. Он пытается упереться ногой, но чтобы раскачать крепление, потребуется слишком много времени, а внутри еще отходняк после наркоты. Блядь. Блядь.

Он заставляет себя успокоиться. Выдохнуть.

Обыскать одежду: и натыкается пальцами на тоненький, хлипкий наушник, похожий на гарнитуру от телефона. Гарнитуру, которую никогда не использовал. Фрэнсис снова внимательно оглядывает комнату, и над самой дверью, под потолком замечает черную точку, которая вполне может быть видеокамерой. Что за... Зачем кому-то похищать его, контролировать, подавать ему... команды? Звучит как какое-то реалити шоу, из тех, что они с Роджерсом почти всегда скипали, недоумевая, что может быть интересного в толпе людей, которые пытаются готовить, пока на них падают тараканы. Что же. Теперь Фрэнсис имеет шанс узнать всё детально, от первого лица.

Только вместо тараканов, блядь, наркотики.

Роджерс будет вне себя.

Роджерс... уже ищет его, наверное. Возможно, его, Фрэнсиса, похитили, чтобы добраться до супергена, и тогда они в заднице, потому что в такие моменты у Роджерса отключается инстинкт самосохранения и включается цель "сам умру - других спасу". Фрэнсис цыкает, звук неожиданном эхом расходится в помещении.

Он решительно засовывает мембрану в ухо, и наушник, словно ожидая, пока окажется на месте, разражается неприятным треском и раздается механический, явно пропущенный через программу для изменения, голос. Записанный? Фрэнсис сцепляет зубы, вслушиваясь в разглагольствования неизвестного, которые попахивали ебнутым бредом: что-то о преодолении, поиске трудности и легких путей, что нужно меняться и... Его затапливает злость. Что за игрушки? Что за ересь? Он не...

"Иначе вас никто никогда не найдет".

Фрэнсис цепляется в это "вас", и злость его плотно сплавляется с ужасом. Всё-таки ловушка. Для Роджерса тоже.

Он бьет в штырь еще несколько раз. Бесполезно. Ладно. Надо проверить, что с дверью. И есть способ, простой, но очень болезненный. Фрэнсис вдыхает и выдыхает несколько раз, стискивает зубы и, накрыв левую ладонь правой, с силой прожимает большой палец, выбивая его из сустава. От боли ожидаемо белеет в глазах, но от одного обруча удается избавиться. Со свободной рукой замок поддается после того, как Фрэнсис разбивает еще и наушник, чтобы достать оттуда тонкие проводки для отмычек.

Дверь оказывается открытой, но за ней - тёмный неосвещенный коридор. Блядь.

- Роджерс! - кричит Фрэнсис.

Он выступает в коридор, но затуманенный болью и отходняком от наркотиков мозг мешает предосторожностям. Дверь захлопывается за спиной, отсекая комнату и свет. Фрэнсиса обступает непроглядный мрак.

[lz]<a class="lzname">Фрэнсис Бартон</a><div class="fandom">marvel</div><div class="info">все эти улицы<br> сильно скучают по двум идиотам, которые влюбятся, они мечтают о самом великом, надеюсь, всё сбудется, -<br>мы были такими, и <a href="https://exlibrisforlife.ru/profile.php?id=711"><b>ты</b></a> обещал — ничего не забудется</div>[/lz]

Отредактировано Francis Barton (02.05.22 09:55:25)

+3

7

«Джеймс, вы погрязли в самоуничижении и принятии ответственности за всех и вся. Меньше всего пользы это приносит вам, чаще всего бьет по самым близким. Вам нужно принять решение».

Сообщение от загадочного похитителя высвечивается корявым текстом на пухлом мониторе телевизора. Изображение слегка плывет, как на старых кассетных записях, и идет крупной зернистостью. Складывается ощущение, что этот маньяк просто тащится от эстетики прошедших времен, которые Джеймс, само собой, не застал, но о которых приходилось читать. Да и фильмы Роджерс все-таки смотрел: значительная часть классики мирового кинематографа так или иначе относилась именно ко времени популярности кассет и прокатов.

Джеймс еще раз перечитывает сообщение, когда чуть в стороне, в неприметной до этого стенной нише загорается тусклый свет лампы накаливания. Все, как в старых традициях ужасов. В выбитой нише прямо на колотом бетоне, окрашенном в противный салатовый цвет, лежит обыкновенный медицинский шприц с чем-то внутри. Это «что-то» не имеет цвета, будучи совершенно прозрачным. Чуть более вязкое, и это Роджерс понимает, когда берет шприц в руку и внимательно всматривается в содержимое. На вкус и запах проверять это он все-таки не решается и еще раз перечитывает сообщение на мониторе, пока то внезапно не меняется еще одним.

«Если вы этого не сделаете, Джеймс, вы его больше не увидите».   

Роджерс сглатывает. И решительно не понимает, чего от него хотят. Изначальное сообщение, довольно понятное в своем посыле, совершенно не соотносится с последующим. Он вертит в пальцах шприц, всматривается в тонкую иглу и стискивает зубы. Осматривается. На первый взгляд, из этой комнаты больше нет никаких выходов, кроме входа, переться в который теперь бессмысленно, потому что иначе он тупо бросит Фрэнсиса здесь.

— Я хочу увидеть его, — объявляет в пустоту, прекрасно понимая, что скорее всего его замечательно слышат, только отвечают на пафосе через сторонние средства, а не напрямую.

«Увидите, когда выйдите отсюда».

— А выйду я отсюда, когда вколю вот эту дрянь, понятно, — рычание выходит глухим. Он ненавидит, когда ему ставят условия, особенно, если эти условия напрямую влияют на чью-либо безопасность.

Роджерс резко тащит вверх рукав своей легкой кофты и слегка закусывает его в зубах, чтобы не спадал вниз. Всего-то один укольчик, верно? Кончик иглы вскрывает кожу безумно деликатно, Джеймс слегка хмурится, надавливая на пластиковый поршень, а потом отбрасывает ненужные теперь уже предмет в сторону. Пока он ничего не чувствует, но как долго продлится это «пока»? И будет ли у него в принципе возможность почувствовать что-либо?

Сбоку сдвигается кусок казавшейся до этого цельной стены, открывая слишком слабо освещенный — буквально одна длинная лампа под потолком — коридор в какую-то другую зону. Джеймс буквально делает единственный шаг в темноту, когда везде загорается свет, и теперь можно разглядеть через ближайшую прозрачную перегородку другой коридор. И светлую высокую, до боли знакомую, макушку.

— Фрэнс! — Джеймс не уверен, что его вообще слышно, но все бросается к импровизированному окну в попытке хотя бы постучать, когда на него сверху выливается вода из внезапно включившейся системы пожаротушения.

Как для зверя, которого надо приструнить и успокоить. Роджерс отплевывается, смахивает воду с лица, вымокший до нитки, и, вскинув голову, громко гаркнул:
— Да не буду я больше бросаться, хватит! — демонстративно отходит на пару шагов назад и поднимает руки, демонстрируя свое подчинение и послушание.

+2

8

Наркотических отходняк бьет ожидаемо по способности соображать.

Фрэнсис вжимается спиной в стену, упирается пятками в пол и не сдерживает крика, когда вправляет выбитый сустав на место. Он не видит смысла скрываться: если Джеймс где-то поблизости, где-то в этом здании, он должен услышать, что Фрэнсис еще жив. Потому что где-нибудь в его кармане тоже найдется гарнитура наушников и измененный программой голос начнет нести чушь, и да, Джеймс может на неё купиться, потому что в этом блядском мире, кажется, Фрэнсис и правда не может решить своих проблем самостоятельно.

Пусть наркотики и притупили ощущения, но когда большой палец со щелчком входит в сустав, Фрэнс скулит на оставшуюся после острой теперь ноющую, судорожную боль. Ладно. Ладно остановиться и подумать. Всё это походит на какой-то квест, какое-то испытание, если задуматься, то захоти поймать Джеймса на живца, уж Фрэнсису бы не оставили возможности выбраться. Сковали бы по рукам и ногам. Поставили бы капельницу с наркотой. Не выпускали бы в коридор и... тут же, словно в подтверждение его суетных мыслей, в кромешной темноте вспыхивает экран старого, кинескопного еще экрана, и Фрэнсиса шатает ближе. Он щурится, стараясь сфокусироваться на расплывающемся перед глазами тексте.

"Возьми это".

Он смаргивает. Смотрит ниже: словно угадав направление взгляда, под телевизором вспыхивает еще одна тусклая лампочка, освещая нишу в стене. Еще одна гарнитура, копия той, что разбил в прошлой комнате. Фрэнсис медлит. Ему не нравится подчиняться. Ему не нравится, что здесь происходит. Ему не нравится, но...

Джеймс может быть здесь. Он уже поторопился один раз, на психе, не выслушал, что еще могут сказать. Остался без информации. Остался без понимания. Наивно надеяться, что те, кто поймали его, помогут выбраться, но.

Но.

Фрэнсис тратит время, чтобы обойти коридор, ощупать трещины и огладить стены. Одна под пальцами и в тусклом освещении кинескопа кажется совсем гладкой, Фрэнсис выдыхает, прислоняясь к прохладной поверхности лбом на доли минуты, прежде чем отпрянуть. За ним наблюдают, как в аквариуме, иначе зачем в старом доме пилить зеркальную стену, верно? Чешется показать фигуру из одного отогнутого пальца, но Фрэнсис принуждает себя смириться. Если Джеймс где-то здесь... Он сухо сглатывает. После наркоты ужасно хочется пить.

Наушник гарнитуры садится как нужно, Фрэнс поправляет его пальцами, дожидаясь сухого щелчка и монотонного, явно измененного на компьютере голоса.

"Фрэнсис, ваши привязанности делают вас слабее. Вам нужно научиться избавляться от лишнего".

- И всё? - раздраженно переспрашивает Фрэнсис, но голос в наушнике молчит. Инструкции - заебись!

- Джеймс? - пробует окликнуть через паузу, но ему снова отвечает только тишина. Если Джеймс и здесь (а ведь о каких еще болезненных привязанностях могла идти речь?), то он или не слышит, или не может откликнуться. А значит, Фрэнсису надо его искать. Он выдыхает. Раздается глухой щелчок и одна из дверей в конце коридора бесшумно приоткрывается. Приглашение.

Здесь света слишком много. Расширенным зрачкам больно, Фрэнсис смаргивает выступившие слезы и делает осторожный шаг вперед. Комната перед ним большая: кажется, остатки бассейна или чего-то похожего. Пол вымощен черными и белыми плитками, на первый взгляд - ничего подозрительного, но голос в гарнитуре оживает, чтобы плюнуть очередной прекрасной фразой: "Два твоих напарника подскажут вам лучший путь. Но вы можете выбрать только один. Научитесь избавляться от лишнего".

С треской оживает старый кинескоп, поделенный на две части, как в компьютерной игре. Комбинация черных и белых плиток.

+1

9

«Ты вот-вот пойдешь по пути своего папаши, Роджерс, знаешь об этом?»

Это не шепот в наушнике и не сообщение на выпуклом экране телевизора. Это внутренний голос насмешливо шепчет очевидное, когда за спиной с лязгом захлопывается очередная дверь. Его путь — одна сплошная морозильная камера. Ублюдок учел все: и то, что у Джеймса повышена температура тела, поэтому перед каждым новым помещением впереди его окатывало водой с головы до пят настолько, что от чертовски низких температур ткань хрустела и трескалась, и скорее всего, когда они отсюда выберутся — а они выберутся, тут вариантов нет, — придется выкинуть кучу испорченных шмоток.

Учел он также и то, с кем имеет дело. У Джеймса складывается впечатление, что у всех тех, кто пытается как-то выступать против его персоны, есть единый осведомитель. Кто-то, кто знает о нем достаточно, чтобы подпортить жизнь. Связано ли это как-то с той историей в Гибралтаре или все-таки нет — сложно сказать, прямой связи между этими событиями никакой, но факт того, что кто-то намеренно подсказал мудаку по ту сторону камер, как и что делать, настораживал.

Плечо ноет как по сигналу, Роджерс морщится, медленно трет шрам под мокрой тканью дрожащими от холода пальцами. Это просто воспоминания разыгрались или все-таки пошла особенная реакция на мешанину препаратов, что ему колют сейчас? Намеренно удерживают ослабленным — падла подготовилась и все предусмотрела.

С ними играют.

Вот тебе, Джеймс, правильный ответ на вопрос, который прямо сейчас стоит перед твоим ненаглядным Фрэнсисом: дилемма, которую ему предстоит решить прямо сейчас. Ты можешь помочь ему, Джеймс, но за это придется заплатить. Вот шприц с неизвестным содержимым, от которого тебе, очевидно, станет не очень хорошо. Ты знаешь, что с ним делать. Не переживай, ты же сильный, что тебе какой-то яд, верно? От одного раза не умрешь. Знакомая ситуация, правда? Тебя уже травили однажды. Не хочется больше?

Но тебе же хочется помочь Фрэнсису?

Ой, новый выбор, и ты знаешь правильный вариант?

Ты знаешь, что делать, Джеймс.

Раз за разом одно и то же. Цена помощи — вред самому себе, и Джеймс, плетясь по однотипным старым коридорам, уже не может сказать, за каким поворотом будет его лимит. Предел, за которым нет ничего, только смерть. Он все еще ясно соображает и понимает, что надо делать, но окоченевшее тело, исколотое и напитанное чем-то, все менее охотно подчиняется приказам мозга. Это отвратительно: понимать, что у тебя в руках остается все меньше контроля над собой, но при этом оставаться в трезвом рассудке. Ты постепенно превращаешься в пассивного наблюдателя, запертого где-то внутри и не способного ни на что повлиять.

Очередное помещение. Обшарпанные стены, металлические столы прямиком из каких-то больниц, никакого намека на уют. И никакого стекла, через которое можно было бы подсмотреть, или даже треснувшего экрана. Ничего, что могло бы показать ему Фрэнсиса, что могло бы сказать о его состоянии, даже намекнуть.

Шприц с чем-то. Голос в ухе.

«Ну ты же знаешь, что делать…»

Пластик пляшет в пальцах так, как никогда не плясал бы у заправского алкаша. Все очень просто: игла под кожей — решение отправлено. Только вот есть вероятность, что в этот раз все пойдет не по плану.

Есть вероятность, что дальше этой комнаты Джеймс уже не выйдет.

«Мне нужно вернуться к Фрэнсису…»

Даже если у него уже есть другой «Джеймс» — лучше, краше и далее по списку, — Роджерс все равно не может так его бросить.

«Хочу вернуться к нему.»

Даже если у них никогда ничего не получится, он хочет вернуться к нему, хотя бы как друг. Они ведь столько прошли вместе, разве нет? Плевать на этого его нового парня, плевать на все эти их идиотские разногласия, плевать на то, что они слишком разные, чтобы друг с другом уживаться.

Фрэнсис. Ему. Нужен.

Просто нужен, для этого не должно быть причин.

— Не буду я больше ничего себе колоть, урод, — язык не слушается, зубы стучат и в горле сухо, как среди песков. Ему приходится упереться ладонями в стол, чтобы не отлететь никуда вместе со злополучным шприцом. 

«Неправильный выбор, Джеймс, ты за него поплатишься…»

Замаскированная под металлический шкаф дверь отъезжает в сторону.

0


Вы здесь » ex libris » фандом » happily ever after


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно