ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » Confide In Me


Confide In Me

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Confide In Me

https://i.imgur.com/cBlAhor.gif

https://i.imgur.com/mUxkavn.gif

You don't have to die for our sins
it's not madness
it's a

https://i.imgur.com/OVKy1yQ.gif

https://i.imgur.com/qHhMa5x.gif

[nick]Judas Iscariot [/nick][status]есть тридцатка? [/status][icon]https://i.imgur.com/xOcwzSY.png[/icon][sign].[/sign][lz]<a class="lzname">иуда искариот</a><div class="fandom">Christian mythology
</div><div class="info">I know your secrets through <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=1069"><b>your eyes</b></a>
Through plain lies</div>[/lz]

Отредактировано Timothy Drake (27.06.21 13:52:30)

+2

2

Подрываться с места после кошмаров становится не самой приятной привычкой.
Хотя, почему «становится»? Уже стало.
Просыпаться с мыслью, что порочный круг, цикл за циклом, никогда не прервется — норма его жизни. Такой жизни для себя Иешуа не хочет, такой жизни он никогда для себя не желал и мысль прервать ее становится такой же нормой, как и все остальное, вот только самоубийство — грех…
А Иешуа вроде как должен быть безгрешен и чист.
Таков Его замысел.

Идея подремать днем превращается в очередную ошибку, которую Иешуа мысленно записывает в список ранее им уже совершенных. Видеть отголоски предыдущих своих жизней невыносимо.
— Ты издеваешься… — произносит одними губами, накрывает ладонями влажное от холодного пота лицо и ерзает на стареньком диване, морщась от того, как тот поскрипывает под поясницей и упирается жесткими пружинами в спину между лопаток при любой попытке пошевелиться. Га-Ноцри чувствует себя так, словно по нему прошлись толпой, и тихо стонет, переворачиваясь на бок. Подняться, стащить с себя мокрую футболку и юзнуть в ванну, пока никто не видит. Там он стоит, уперевшись лбом в кафельную стенку под едва теплой водой, меланхолично наблюдает за тем, как она с пальцев стекает крепким вином, пачкает душевую и напоминает со стороны его собственную кровь, ни единожды пролитую на эту землю.
Чертыхается, берет себя в руки, давит и душит в себе все то божественное, что отличает его от других, чтобы просто банально принять душ. Превращать воду в вино — обязательный атрибут из жизни в жизнь, из цикла в цикл, раз за разом. Над ним смеются, считают это прикольным, используют в своих целях, а Иешуа не может отказать, молча смотрит в стороне за тем, как опять напивается до розовых слонов Петр, как закипает Андрей, которого это бесконечно бесит, и как Филипп пытается их разнять, бросает на Иешуа робкий расстроенный взгляд, мол, ничего не выходит. А в ответ получает жест разведенных в стороны рук — с этим и нельзя ничего сделать, он видел это не один раз в своих снах. Все то же самое. Фил поджимает губы — ему горько наблюдать чужое бессилие.

Иногда по ночам он плачет, но не может объяснить, почему. Прячется под одеялом, зажимает руками рот и пытается унять дрожь, сковавшую тело, переждать приступ паники и ужаса. Га-Ноцри не говорит о том, что с ним происходит, не хочет беспокоить остальных, не хочет сойти за сумасшедшего, но день за днем становится только хуже.
Он улыбается, смеется на виду, ведет себя, как обычно, но то и дело, окунаясь с головой в собственные мысли, бросает взгляд на вихрастую макушку Иуды. Отец постоянно упоминает его имя, нашептывает на ухо. Предостерегает.
Иешуа не слушает его. Не хочет слушать, устал!
Короткий удар кулаком в плитку на стене. Больно, костяшки саднит. Но в чувства приводит моментально.

В коридоре спотыкается о ряд пустых бутылок, едва не падает, поскользнувшись.
— Петр, твою мать! — влетев на кухню, ставит свою «трофей» на стол, чем привлекает всеобщее внимание, смотрит на долговязого Петра, едва не запрокидывая голову, — настолько он выше, — вкладывает в свой взгляд все накопившееся негодование, — Я сколько раз тебя просил?
— Ну подумаешь, оставил пару бутылок, и что с того?
— А с того, что если разводишь срачельник, так убирай за собой! — Иешуа едва не задыхается от негодования, ловит себя на мысли, что нельзя так с другом, нельзя так на него срываться, это ведь неправильно. Но ему тревожно, бесконечно страшно, и страх этот он прячет за раздражением и злобой. Они собирались сегодня вроде как идти в клуб, так если он поссорится с ребятами, ему не придется никуда идти? Он сможет остаться и…
— Да что с тобой происходит сегодня, а? — Петр вытаскивает с вазочки яблоко, обтирает его о рукав и надкусывает, присаживась на самый край стола, — Весь день убитый ходишь, а сейчас еще и нервный какой-то.
— Просто чувствую себя неважно, — он отмахивается, падает на ближайший стул и уже было тянется к ближайшему стакану с водой, как его тут же одергивают. Стакан пододвигают ближе, бросают в него пластиковую трубочку и наказывают не прикасаться ни к чему руками. Иешуа сопит, но ладони послушно заводит за спину, чтоб уж наверняка. С питьевой водой в бутылках да стаканах справиться никак не удается, все вечно превращается во все то же чертово вино. Другие-то в восторге, да вот, чтобы воды попить, приходится изворачиваться.
Андрей шутит, что основной удар по экологии наносит именно Га-Ноцри, так и не научившись ладить со своими способностями, а от того скупающий несчастные трубочки пачками. К воде в этом доме он в буквальном смысле практически не прикасается.

— И все-таки я с вами не пойду сегодня, ребят… — кто-то из компании на это заявление ставит чашку на стол чересчур громко, над их головами виснет тяжелая тишина, раздражающая, глушащая.
— Не пойдешь сам, понесем на руках силой, чувак, не отвертишься.

И это вгоняет в дикое отчаяние, отчего Иешуа опирается локтями в поверхность стола и прячет в ладонях лицо.
Кошмар.
[nick]Jesus Of Nazareth[/nick][status]продали за тридцатку[/status][icon]https://i.imgur.com/Q7evpxR.gif[/icon][sign][/sign][lz]<a class="lzname">иешуа га-ноцри</a><div class="fandom">christian mythology</div><div class="info"><center>Так пропускает удар<br>Тот, кто любит <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=481"><b>тебя</b></a> после всех бед</center></div>[/lz]

+2

3

[indent] Это - последний вечер.
  Набат в голове бьёт, гулом отдаваясь во всех внутренностях, мешая спокойно воспринимать всё происходящее.
  Все улыбаются, веселятся, шутят шутки и готовятся к тому, что пойду на какую-то там вечеринку. Их улыбки, их смех, они раздражают Иуду.
  Это ведь конец, а глупцы не видят. Они никогда не видят, пока не станет слишком поздно.
    Он уходит, уходит прогуляться, прихватив пачку сигарет с одной из тумб, не знает чьи они, да и плевать. Кража сигарет - это последнее в чём его будут обвинять.
  Улицы живые, полные людей, каждый из которых делает что-то, что не сочетается с Его великими планами. Что-то, что Он считает не верным, плохим, грязным, грешным.
  И за всё это, за то, что было, будет и происходит прямо сейчас - Он вечно кладёт своего сына на жертвенный камень. Он просит послушания, просит воздаяний и веры - чистой, безоговорочной. А, чтобы закрепить её, формирует идеальную сцену.
   Иуда выпускает в небо, тяжелое своими кучевыми облаками, серые клубы дыма. А потом сигарету выкидывает - если пропахнуть слишком сильно - у Иешуа заболит голова. А она и так... Полна всяким. Наверное.
  Иуда не спрашивает его, не говорит, избегает последние дни так точно.
  Может... Если уйти совсем?
  Если сейчас сделать эти финальные шаги в сторону - выйти за пределы идеальной картинки, если быть достаточно далеко... Может это сработает? Может это будет верным?
   Он заходится в кашле, вспоминая, чем именно всегда всё заканчивалось. Пальцы теребят концы собственного шарфа. Снова серый, как и тысячи раз до этого. Крепкий, шерстяной. Иуда не помнит откуда он у него. Но по образам, отрывкам и осколкам того, что должно было вот-вот стать истиной - это тот самый, последний, атрибут.
   Недокуренная сигарета топчется ногой в кроссовке. Сгорбленные плечи не расправятся больше, ему нужно бежать. Ему нужно прятаться, потому что спрятать Иешуа уже слишком поздно. Отговаривать уже слишком поздно.
Это всё уже слишком поздно.
  Назначенная встреча, на которую ему идти отвратительно, на которой он, на самом деле не нужнее табуретки. Но идти стоит, наверное. Хотя бы чтобы подарить эти несколько часов до вечери.
    Двое мужчин, в каких-то дорогих костюмах, улыбаются ему, приоткрывая двери своего кабинета.
- О, ты всё-таки пришёл? Чудесно! - наперебой, щебеча будто от радости.
- Я просто хотел сделать как лучше. Вот и всё. - морщится от того, как звучат эти слова. От того, что они звучат так каждый грёбаный раз. - Что вы собираетесь делать?
- Не переживай ты так, присаживайся, мы всё расскажем. - приторные улыбки, стаканчик с кофе в руки.
- Вот я укажу вам на него, и дальше-то что? - не садится, стаканчик ставит обратно на стол.
- Укажешь на него, и мы заберём его под стражу. А потом - суд. Всё просто, и нет ничего ужасного. Это же твоя гражданская позиция. - тот что по-старше улыбается, как гиены, наверное, при виде ещё недоеденной туши в саванне.
  Суд. Ну, конечно, же. Суд. Столько раз суд эту проблему решал удачно. Невольно касается саднящей шеи, заранее ощущая как петля на шее затягивается. Слыша тот самый хруст шеи. Ощущая конечность и бессилие.
   Они уговаривают его ещё чем-то. Обещают деньги. Он отказывается, и бежит.
  Колесо запущено. Метроном начинает мерным стуком отсчитывать время до конца.
   К остальным он возвращается под звуки очередного спора, и почти врезается в Марию. Дарит ей очередной оскал, вместо приветственной улыбки.
    Плевать, пусть бесится, пусть опять жалуется всем, что он её задирает. Пускай.
Все шутят, что это в нём ревность поёт, но это - другое. Точнее - не та ревность, что они думают.
  Ведь она застанет его возвращение. Она будет его лечить и быть рядом. Она будет близко.
   Когда он сам уже будет где-то там в земле, в безымянной могиле, как последняя собака. Как жалкое ничтожество.
  Кем он, в общем-то и был.
- Ты где шлялся, а? - Иуда даже не смотрит на то, кто ему это говорит. Плевать. Впервые за долгое время - ему плевать что они все думают. Плевать, что они решают всё без него и забывают, что он - тоже часть этой истории. И шёл с ними от самого начала. Плевать на всех, кроме него.
   Ломанная, уставшая, улыбка касается губ, когда он видит в очередной раз питье воды через трубочку, рука сама тянется убрать от глаз лезущую в глаз прядь, но Иуда останавливает себя, одёргивает на середине действия, хмурясь.
  Нельзя. Просто нельзя. Нужно иметь силу воли и уйти, наверное. Возможно, слова тех людей, о том, что тогда пострадают все - это ложь. Но...
  Он оглядывается на этой кухоньке, и понимает - это всё - слишком высокая цена за любовь какого-то там Бога.
Слова Иешуа словно раскат грома для него, глаз от него не отрывает, не может, и хочет поддержать, хочет сказать, что и правда, стоит переждать, пересидеть, никуда не идти, но гам и шум подхватывается тут же, и тут же все они решают, что идти нужно. Что Иешуа обязан пойти.
  Закатывает глаза, цокая языком.
- И давно вы право слова отменили? - позволяет себе кратко, на секунду, коснуться чужого плеча. Лишь на миг, дольше - нельзя. Дольше страшно будет. Дольше больно. - Не хочет и не хочет, пойдёмте сами. - улыбается, пожалуй, слишком даже, потому что все верят, что это какой-то коварный план, чтобы заманить Га-Ноцри пойти таки. Реверсивная психология или какая-либо иная чушь от различных шарлатанов.
- Варфоломей, заткнись, ты слишком шумный. - потирает виски, дыша ртом, потому что воздуха становится всё меньше и меньше.
  Но он не сдастся. Не сегодня.
  Глаза встречаются с его, и сердце ухает, проваливаясь в очередной раз в ядовитую бездну полную наточенных пик и острых кольев. Это клетка, замкнутый круг из отрицания и боли. И как его разорвать - понятия он не имеет.
  Очередная слабая улыбка и он скрывается из кухни, пропадая где-то в недрах шкафа, где хранилась сумка с его вещами.
   Бежать? Но куда? Бороться? Но как именно?
  Он не знает. Совершенно не понимает. Пряча лицо в ладони позволяет дрожи в теле взять верх, удерживая лишь слёзы. На них уже просто нет времени. Они - непозволительная роскошь, потому что теперь остаётся лишь действовать. Решительно, непредсказуемо и грязно, если дела всё же пойдут по худшему сценарию.
По готовому, старому-доброму сценарию.
Расставляйте стулья, актёры уже практически собрались, и когда свет софитов потухнет, когда без повторных поклонов и "БИС" труппа исчезнет за сценой - тогда, может: - вы поймете.
До вас дойдёт что вы потеряли.

Drowning, please save me
I am struggling in my own daydream
I know I can't live much longer
Hear the angels sing

Tonight is the night I die
[nick]Judas Iscariot [/nick][status]есть тридцатка? [/status][icon]https://i.imgur.com/xOcwzSY.png[/icon][sign].[/sign][lz]<a class="lzname">иуда искариот</a><div class="fandom">Christian mythology
</div><div class="info">I know your secrets through <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=1069"><b>your eyes</b></a>
Through plain lies</div>[/lz]

Отредактировано Timothy Drake (05.08.20 19:58:41)

+1

4

Ладонь на плече тяжелая настолько, что еще секунда, еще какой-то крохотный миг, и Иешуа сломается под ее весом, потеряет всю свою форму и перестанет быть собой.
Он не отрывает ладоней от лица, просто слушая голоса вокруг себя, слушая его — Иуды — голос, и шепчет, бездумно, горько и бесшумно шепчет:
— Остановись, не надо. Не видишь, что ты делаешь хуже, Искариот, умоляю тебя! — никто ничего не слышит, он сам себя не слышит, а когда наконец-то поднимает взгляд, пересекается им с Иудой, тот убегает, стремительно покидает его общество. И с его уходом Га-Ноцри чувствует не облегчение, но щемящую тоску в сердце, бесконечную боль, страдание и невыносимое желание догнать его. Остановить. Заставить посмотреть на себя. Эгоистичное желание ловить на себе его и только его взгляды.

Иешуа обязан пойти. Он ведь обещал им когда-то попасть на самую клевую вечеринку в клубе, просто необдуманно бросил слово, и теперь был обязан это слово сдержать. Иешуа всегда держит свое слово, всегда исполняет свои обещания, сколько бы веков не прошло перед глазами, сколько бы клятв он не давал. Все ведет к одному и тому же. Отец ликует: его план срабатывает из века в век, бессмысленный и беспощадный. Людей вокруг все меньше. Огласка — реже.
Однажды его сына бездумно зарежут в подворотне согласно плану. И никто ничего не узнает. Будет ли в этом смысл? Га-Ноцри не может сказать. Он уже давно ничего не может сказать, кроме как перечитать изъезженный вдоль и поперек сценарий.
Иешуа смахивает с лица влажные кудри, медленно встает и пытается бесшумно улизнуть с кухни, пока остальные заняты тем, что строят планы на этот вечер, смеются и не обращают на него никакого внимания. Только Мария смотрит внимательно, остро, впитывая любые эмоции его, а после не дает так просто уйти: слегка преграждает путь и кладет ладонь на плечо, заглядывая в глаза.
— Так ты пойдешь? — она хочет, чтобы Иешуа пошел с ними, все они хотят. И никому нет дела до того, чего хочет сам Иешуа. Проблема в том, что все его желания уже заранее продиктованы Им. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Вся твоя свобода воли всегда была лишь жалкой иллюзией. Га-Ноцри оборачивается через плечо слегка, потом обратно. Смотрит на марию сверху-вниз и улыбается совсем уж бесцветно:
— А куда же я денусь?

«Ты же понимаешь, что он предаст тебя?»
Отец многообразием голосов в голове звучит вопросительно, можно даже подумать, что обеспокоенно, но Иешуа давно не ведется на эти фокусы. Интонациям в чужом голосе не верит и лишь замирает у двери в комнату, морщится — стопы холодеют и болят.
«Ты же понимаешь, сын, что сближаться с ним — неправильно?»
А то он не понимает. Заносит руку, сжимает пальцы в кулак и качает головой, избавляясь от непрошенных мыслей. Расслабляет ладонь, костяшками пальцев коротко стучит в незапертую дверь и легко толкает ее от себя.

— Что-то случилось? — тихо спрашивает с порога, заглядывая внутрь. От того, что он сам не может объяснить остальным, что происходит с ним, становится тошно. Но ребята не поймут. Не понимают всякий раз, как он пытается им все объяснить. Иешуа помнит тот раз, когда он решил раскрыть правду и попытался достучаться до своих друзей. Они не поняли, посчитали все за нервный срыв и последствия переутомления. Смерть была намного хуже и более болезненной. Отец словно бы дал понять, что рассказывать ничего не стоит, что отклонения от плана делают только хуже, в первую очередь, для самого Иешуа, который вынужден проходить через это, чтобы снова вернуться на землю уже чуть более просветленным, чем до этого. Ему нужно, чтобы его сын умирал мучеником. Символичное отпускание чужих грехов.

— В последнее время ты много куришь, — подходит ближе, вытаскивает из заднего кармана джинс непочатую пачку сигарет, обхватывает чужие ладони, заставляя отнять их от лица. У Иуды красивое лицо, но очень печально, будто бы чем-то обеспокоенное. Едва ли Иешуа не понимает — чем. Пустой ладонью проводит по чужим щекам, мимолетно касается лба и слегка взлахмачивает волосы.
— Ребята ругаются, что их сигареты пропадают, — берет ладонь в свою и вкладывает в нее пресловутую пачку, не удержавшись от соблазна задержать пальцы на иудовом запястье, где прощупывается нитка пульса, — держи. Эти — лучше.
Он знает, что Искариот курит. Сам — нет, даже не пробует. Его мутит от одного только дыма и раскалывается голова, но он не запрещает это делать другим. И даже не говорит об этом.

— Мария обеспокоена. Жалуется, что ты часто куда-то убегаешь. У тебя все нормально? — не у Иешуа, но так у остальных должно быть все хорошо, таков порядок. И он не может и не хочет печься о собственной жизни и переступать через правило «чужая жизнь ценнее твоей собственной».
Стоять больно.
Но не стоять на месте, значит, сбежать от Иуды, от его общества. Это сильнее его. Иеуша не может так поступить.
[nick]Jesus Of Nazareth[/nick][status]продали за тридцатку[/status][icon]https://i.imgur.com/Q7evpxR.gif[/icon][sign][/sign][lz]<a class="lzname">иешуа га-ноцри</a><div class="fandom">christian mythology</div><div class="info"><center>Так пропускает удар<br>Тот, кто любит <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=481"><b>тебя</b></a> после всех бед</center></div>[/lz]

+1

5

[indent] Стук в дверь заставляет его встрепенутся, вскинул бы голову, да и так понятно, ему заранее известно кто это. Кому ещё было бы дело до того, что он ушёл? Андрею? Павлу? Петру? Марие? Ха.
Нутро кричит, что нужно предупредить, нужно отговорить идти, нужно оградить его от этого всего. Оградить от той неразберихи, от того ужаса, что заготовлено ему свыше. Но вместо этого Иуда молча поднимает взгляд на Иешуа. Невесомое касание ощущается острее, чем любые другие. Любые чужие.
  Ему хочется остановить эту руку. Заставить её остаться на собственной коже, коснуться губами центра ладони, пообещать, что всё будет хорошо. Что в этот-то раз - он найдёт выход. В этот-то раз всё закончится на самом деле хорошо. И не придётся расставаться ещё на век. Не придётся. Больше никогда.
   Но он не решается. Стоит, замерев, чуть дыша, вслушиваясь в голос, в обеспокоенность, что сквозит, что прорезается в каждом гласном звуке тоном иным, не таким, каким он говорил обычно.
  Иуда всегда его слушал. Вслушивался. Запоминал.
  С самого первого дня. С самой первой встречи.
Этот голос успокаивал его. Тушил пожары негодования и ярости внутри. Спасал, вынимая из самых тёмных уголков его собственной души. Даже сейчас - с ним, пускай, и больно от осознания конечности, но и спокойнее.
   Но что же становится с ними сейчас? Чем дальше - тем тяжелее им находится рядом.
   Нет, не так. Ему тяжелее быть рядом. Внутри него всё вопит и кричит на разные тона о том, что он не достоин этого внимания. Не достоин этих, пускай и кратких, прикосновений, не достоин. Потому что - предал.
   Тысячи лет истории. Множество разных, казалось бы, историй. Но всегда всё приходит к одному - он предаёт того, кого любит больше всего.
   Сначала - от веры, что защищает его.
   Затем - от того, что его разум стал чужой игрушкой в огромной схеме правил и ограничений.
   Теперь? Он вспомнил всё слишком поздно. Он стал собой, когда повернуть вспять уже ничего нельзя. Нельзя просто так всё изменить. Он позаботился обо всём, Он предусмотрел, кажется, любой шаг Иуды. Любую попытку саботировать предначертанное.
   Но Иуда не сдастся. Нет, он клянется себе, клянется и не может отвести глаз от уставшего Га-Ноцри. Тот подаёт ему новую пачку сигарет, и ему остаётся лишь сдавленно улыбнуться.
   Если всё опять закончится плохо - он даже не успеет выкурить этот подарок. Если всё опять закончится плохо - он не станет медлить ни секунды. Никаких шарфов, никаких деревьев и петель, один образ которых преследует его уже который день. Грудную клетку сдавливает от жуткой боли, но он старается не подавать виду.
   Знает - напротив поступают так же. Скрывают, чтобы не беспокоить. Скрывают переживания, скрывают истину. Но.. Зачем?
  Зачем пытаться идти в ногу с этим сценарием? Он не понимает. Не может поверить в то, что так - правильно. Всё его нутро противится такой идее. Он плевал на искупление.
   Это искупление касалось кого угодно, но - не его. Никогда - его самого.
  Отрекшиеся признавались обратно. Неверующие получали шанс. Грешные - прощались.
   Предатель - становился именем нарицательным, порицался всеми, выставлялся самим Сатаной. Любое сравнение с ним было равносильно оскорблению. И никто старался не вспоминать то, что он был допущен до святыни. Никто не задаёт вопроса, а, может, его роль изначально и была в том, чтобы предать? Чтобы свершилось это чудо?
   Ведь, чтобы воскреснуть - нужно умереть, верно?
    Никто не говорит про это. Никто не связывает эти события.
  Никто, кроме него самого. Но всегда - когда уже слишком поздно.
   Сейчас - иначе. Сейчас - заранее, но понимает - позволяют. С ним опять играются, дают иллюзии. Позволяют поселиться в сердце, где-то рядом с этой невыразимой любовью к одному человеку, - надежде. Надежде на то, что у него есть шанс спасти. Шанс, наконец, перестать быть причиной разрушения. Стать поддержкой, столь необходимой в это время. Быть рядом, быть близко.
- Я потом перед ними извинюсь, - ведёт плечом как-то не определённо, то ли пожимая, то ли просто так. Потом. Если оно когда-то наступит. - Мария? - удивлённо поднимает бровь, не ожидал, на самом деле не ожидал, что она заметит. Ведь, по его мнению, когда его нет - ей проще. Она становится ближе, как ей того и хочется. Он не путается под ногами, не встревает, не прогоняет.... Вот тут и кроется истина, простая, с его уходом - никто этого не делает, и его уход именно ей и становится заметнее всего. Ха, простой просчёт, такой глупый и, казалось, незначительный. Усмехается, пальцами зажимая переносицу. - Нет, всё.. В порядке. Да. Будет. Всё хорошо. - откладывает пачку сигарет в сторону, стягивает с шеи злополучный шарф, позволяя ему бесформенной кучей приземлиться на пол, поджимая губы наблюдает за этим падением. - А ты? Как ты? Они, наверное, вынесли тебе весь мозг этой вечеринкой, да? - пытается улыбаться, пытается шутить, потому что так будет правильно. Потому что хотя бы эти часы - нужно, чтобы ему было комфортно. Нужно. Не ради себя самого.
   Ради него.
   Всегда ради него.
     Его руки осторожно касаются чужих запястий, скользя ниже, вплетая свои холодные пальцы между его горячими. Воздуха всё ещё мало, но Иуда всё равно делает шаг навстречу, упираясь своим лбом в чужой. Тихонько выдыхает ртом, надеясь, что дрожь не ощущается так же, как им самим.
- Сегодня всё нормально будет. Вечеринка удастся. - он хочет добавить - Верь мне. Он отчаянно хочет убедить его, успокоить, закрыть ото всех, защитить, чтобы больше не было этих пыток, испытаний и проблем. Но не может. У него нет такой власти. Ему не позволяют.
   А лгать... В последние моменты? Нет. Он не хочет давать ложную надежду. Обещание, которое будет не в состоянии выполнить.
   Вот это - станет настоящим предательством. А в их истории... Предательства и так слишком много.
  В коридоре слышатся шаги и Иуда отстраняется, отдаляется на четыре шага, отпуская руки Иешуа, и слабо улыбается. Когда в комнату заходит Матфей, он смотрит на них с какой-то странной улыбкой, а потом энергично стучит по запястью, на котором даже и часов-то нет.
- Собирайтесь, мы опоздаем иначе.
    Иуда ненавидит его в этот момент. И благодарен. Потому что нужно было держать дистанцию. И сохранять её до финала. А не...
  Отворачивается, доставая с полки рубашку, чтобы соответствовать остальным, кто устраивает из этого финала "праздник", душа внутри себя тошноту. Сигареты прячет в нагрудный карман.
- Ну что, идём? - спрашивает у столпившихся у выхода. Они все счастливы, кажется. Они все ещё не подозревают, что впереди их ждёт разбитое сердце и испытание веры. Они ещё не подозревают как больно им станет.
    Но, только если они любили Иешуа на самом деле.
       Хотя никто из них не любит его так. Это не хвастовство, это факт. Ведь из 12 человек кончает с собой от горя только один.
Иуда.[nick]Judas Iscariot [/nick][status]есть тридцатка? [/status][icon]https://i.imgur.com/xOcwzSY.png[/icon][sign].[/sign][lz]<a class="lzname">иуда искариот</a><div class="fandom">Christian mythology
</div><div class="info">I know your secrets through <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=1069"><b>your eyes</b></a>
Through plain lies</div>[/lz]

+1

6

Он хотел бы верить ему. Верить безоговорочно. Верить каждому произнесенному им слову. Он хотел бы верить Иуде также, как верит самому себе, но он прекрасно знает, к чему это приведет. К чему это всегда приводило и приводит.
Иуда холодный, руки его хочется крепко взять в свои, сцепить пальцы и никогда больше не отпускать, пока они не согреются. Иуду просто не хочется отпускать, и его судорожное дыхание слышится, словно гром среди ясного неба.
Иешуа жмурится, выдыхает медленно, боится пошевелиться, чтобы момент их редкого и хрупкого единения не развалился на части, подобно башенке в Дженге, когда кто-то не особо удачливый потянул брусок, а вместе с ним — всю высокую конструкцию. Все падает, рушится, подобно их миру из века в век.
«Я не хочу никуда идти, я хочу остаться здесь, с тобой» — хочется сказать Иеуша, хочется прокричать на весь мир, хочется, чтобы даже Отец услышал его, но вместо этого говорит лишь:
— Я им обещал. Они очень хотят на нее попасть, — извечная проблема Га-Ноцри — его безотказность. Он не умеет говорить «нет», не умеет отказываться от затей, не умеет давать заднюю тогда, когда, казалось бы, это могло спасти ему жизнь. Его отказ сейчас мог, в теории, спасти ему жизнь.

Если бы он не знал, что все это бесполезно.

Матфей бессовестно портит момент. Он, кажется, о чем-то догадывается, иначе не давил бы эту странную загадочную улыбку похлеще любой Джоконды. Он весь будто бы говорит, мол, я знаю, ребят, что между вами происходило прошлой ночью, и вам не получится это спрятать.
Проблема в том, что то, что происходит, мучает их обоих, медленно сводит с ума и доводит до ручки. Между ними нет светлого и прекрасного, между ними — лишь бесконечное предательство, от которого Иешуа устал на столетия вперед. Предательство, которое должно свершиться. Предательство запланированное, предательство четко просчитанное. Га-Ноцри, просыпаясь среди ночи, в слезах умоляет Отца прекратить, стоит на коленях часами и молится, молится, бесконечно молится, умоляет закончить эту пытку, отказаться от своего замысла и дать ему возможность счастливо прожить хотя бы одну жизнь.

Иешуа не нужна непрекращающаяся череда перерождений, если ни в одном из них он не будет счастлив с ним, не будет счастлив с Иудой.
А он не будет.

Слезы его высохнут, тонкой соленой коркой стянут кожу щек, саднящие колени перестанут болеть и мерзнуть, с них сойдет краснота. Потом он не сможет вернуться в постель, выйдет на балкон и вытащит из забытой кем-то пачки сигарету, сожмет ее в пальцах и будет крутить также, как прокручивает в памяти воспоминания предыдущих своих смертей, увиденные во сне. Так и не закурит — не умеет курить ни поверхностно, ни в глубокий затяг. Вскинет голову к черному ночному небу и будет просить Господа хотя бы не издеваться над ним.

Его не услышат.

— Идем, — звучит слишком уверенно. Если уж принимать свою гибель, то так, чтобы не жалеть об этом.

Клубный неон режет глаза. Лучшая вечеринка в городе, как же. Музыка своими басами сливается в единую мешанину, и Иешуа перестает разбирать в ней что-либо, лишь морщась слегка, когда особенно сильно бьет по ушам. Красный цвет расползается по кистям рук, Га-Ноцри смотрит на них с отчаянием, которое никто больше не видит. На широком диване, зарезервированном под 13 человек, они помещаются вполне свободно и Мария даже пытается сесть поближе, прильнуть к Иешуа и завладеть его вниманием. Ей нравится, когда он на нее смотрит, когда разговаривает с ней, а он тем временем может думать только об одном человеке и отсчитывать тяжелые минуты до собственного приговора, а потому не сводит с Искариота глаз, но боится, что тот заметит.
Боится, что это станет концом.
[nick]Jesus Of Nazareth[/nick][status]продали за тридцатку[/status][icon]https://i.imgur.com/Q7evpxR.gif[/icon][sign][/sign][lz]<a class="lzname">иешуа га-ноцри</a><div class="fandom">christian mythology</div><div class="info"><center>Так пропускает удар<br>Тот, кто любит <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=481"><b>тебя</b></a> после всех бед</center></div>[/lz]

+1

7

[indent] Его любовь стоит каких-то 30 монет чистого серебра. Его любовь стоит жизни того, кого ему по несчастью выпало полюбить. Его любовь стоит две тысячи с лишним раз жалеть о своём поступке, о той слепой вере, которая повела его следом за новым мессией.
    Его любовь стоит ему вечности в яростной ненависти от всех вокруг, когда собственное имя нарицательным предательству стало. Поцелуй Иуды. Звучит красиво, ощущается приятно, пока горечь не заполонит собой рот, от осознания чем же этот самый поцелуй завершится.
     Когда его губы коснутся кожи в последний раз - это будет смерть. Очередная, намеренная и спланированная в веках. Та, которую миновать при всех ухищрениях ещё ни разу не вышла. Чужая. Его собственная. Ядом расползается под кожей, размеренным "тик-так" в груди ударами сердца отмеряя секунды до взрыва. До той самой точки не возврата.
   Когда поцелуй закончится- закончится последняя веха. Все пешки будут расставлены по местам, и начнётся настоящее театральное представление. Начнётся настоящая игра, не эти жалкие детские битвы в песочнице. Ни одна людская драма не сравнится в своём масштабе с тем, что готовит для них Он. Так было и так останется навсегда.
     Цикл прервётся на краткий миг, заставляя его сердце от страха сжиматься. А если этот раз - на самом деле последним станет?
  А если и вправду - это будет последний раз? Последнее предательство? Последний поцелуй?  И других уже не украсть. Другими уже не очернить и не подставить. Других не станет.
   Больше не будет этого печального, но такого доброго и родного взгляда глаз, которые понимают. Всё понимают, но не могут ничего выразить, нельзя, никак. Глаза эти во снах его преследуют. Разные цвета, но Иуда всегда, абсолютно точно и безошибочно, узнаёт их. Эти глаза смотрят с тоской, как будто готовы каждый раз совершить то, на что у него самого никогда не хватает силы.

Простить.
    Когда закончится цикл - не будет нужно уже это прощение. Он исчезнет в веках непрощённым. Не им, не Богом, ни собой.
Больше не будет. Не будет боли. Больше не будет этого постоянного, вечного, предначертанного.
Не будет. Вообще больше ничего не будет.
     Тугой шарф, что пока ждёт своего часа, оставленный одиноким в недрах шкафа на съёмной квартире, где они все обитали, затем стянется на его, иудовой, шее. Последний шаг: с высоты в пустоту, с вершины, с неги краткого момента прекрасного чувства - в отчаянную боль потери, перед шагом этим все жизни сливаются в одну отвратительную киноленту. Где всегда всё одно - тьма боли. Невыразимое одиночество в конце. И любовь.
   Любовь, которую Бог решил положить на алтарь самому себе. Принести самому себе в жертву. Ведь просто так убивать собственное дитя, наверное, не в кайф, да, Боже?
   Он должен страдать, преданный тем, кто клялся быть самым верным. Наверное, в каком-то из множества языков, что Он так великодушно даровал людям, чтобы они восхваляли Его имя во всех частях света, есть эта странная ироничная подлость. Преданный предал. Ведь просто так - ничего не делается, верно?
  На всё его воля.
     Отвратительная, извращённая, мерзкая и стоящая поперёк горла Воля. От которой сводит мышцы судорогой, выламывает кости, которая набатом в башке стучит, пока не повиснешь на ткани, чтобы уже хоть как-то окончить это мучение. Эту "заботу" отца.
    Иуда давит из себя улыбку, садится на дальний край, чтобы подальше от всех, но не терять Иешуа из виду. Глазами встречаться страшно, но - неотвратимо, это - произойдёт. Всегда происходило.
   Наверное, не люби он - всё было бы проще. Было бы не так мучительно больно от итогов чужой постановки. Было бы куда легче дышать, забываясь в других глазах, и вовсе не думая о последствиях поступков. Было бы гораздо спокойнее засыпать ночами. Жизнь продолжалась бы.
   Но нет. Есть он, есть его вынужденное предательство. Есть его любовь. Есть его вера.
Всё затоптанное чужими догмами и понятиями справедливости, всё ничтожное и настолько незначимое, что каждый раз в уравнении не имеет никакого веса.
  А ведь - он верил. Верил в то, что можно что-то изменить. Исправить, наставить на всамделишный путь исправления.
Но вот - мы тут.
   Картина достойная выставок и кисти мастеров ренессанса: в центре сидит Иешуа, своими добрыми глазами взирает на всех вокруг, улыбаясь устало, пока не мелькнёт, всего на секунду, осознание - Иуда узнаёт его. Этот вид конца в чужих глазах. Краткий миг, который никто не заметит, потому что не знают даже что искать.
  Рядом - остальные "апостолы" - что-то живо обсуждают, строят какие-то незначительные планы, которые сейчас кажутся им самыми важными. Кто-то откровенно прикладывается к алкоголю, кто-то - пытается прикоснуться к Га-Ноцри, и Иуда уже даже не ревнует - его сил хватает лишь на то, чтобы залить в себя что-то, что стоит на столе. Что-то обжигающе-алкогольное, что на голодный желудок форменного невротика ложится словно он выпил табаско прямо из банки.
- Давайте танцевать, - произносит он так, будто сам слышит музыку хоть какую-то, отличную от громогласного биения собственного напуганного сердца. Не напоминающую поминальные марши. Погребальные завывания. Он старается. Старается сделать этот вечер правильным. Потому что кроме этого вечера у него ничего и не останется.
  Одна ночь на всю оставшуюся жизнь.
  Одна ночь, за которую нужно умудриться исправить многовековые ошибки. Или - смириться и прожить ещё жизнь так же - в отрицании, в беспамятстве, в боли и отторжении.
А потом ещё одну.. И ещё и ещё.
   Музыка не помогает забыться, она лишь задаёт ритм его тревоге, когда озирается в поисках тех, кто нарушит их мнимый, видимый и абсолютно ложный покой.
   Но пока есть музыка, пока свет играет на чужой коже разноцветными всполохами, и его улыбка не выглядит слишком уж вымученной - Иуда будет стараться. Иуда будет защищать этот миг пока в состоянии дышать. Это - не воля Господа. Это - его собственная воля. Ведь, раз в две тысячи лет - можно же позволить себе такую роскошь, разве нет?
Shake your head, you don’t believe this
Then what the fuck do you think love is?
[nick]Judas Iscariot[/nick][status]есть тридцатка?[/status][icon]https://i.imgur.com/xOcwzSY.png[/icon][sign].[/sign][lz]<a class="lzname">иуда искариот</a><div class="fandom">Christian mythology
</div><div class="info">I know your secrets through <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=1069"><b>your eyes</b></a>
Through plain lies</div>[/lz]

+1

8

Страшнее бури только лишь штиль.
Обманчивая тишь, отсутствие всякого напряжения создает его во сто крат большее, чем могло бы оно быть. Кусок не лезет в горло, простая вода ощущается камнем поперек пищевода. Все это веселье тяготит и действует на нервы.
О т в р а т и т е л ь н о.

Так ощущают себя те, чей путь лежит на плаху.
Га-Ноцри плохо. Это чувство невозможно описать словами, букв ни в одном языке мира не хватит. Тошно, тяжко, холодно и жарко, и дело даже не в том, что Мария всем телом льнет, что о чем-то весело и расслабленно щебечет, касаясь красивыми губами самого уха. Иешуа не смотрит на нее, даже почти не слушает, покачивая в пальцах пустой стакан. Все его внимание сосредоточено на высокой фигуре на танцполе: он знает все его движения наизусть, казалось бы, даже предугадывает. Знает каждый взгляд, каждую эмоцию в голосе. Знает, когда и как он расставляет паузы в своей речи, а когда невыносимо торопится, разгоняясь, пытаясь донести смысл своих слов за минимальный отрезок времени.
Он знает Иуду, как самого себя. Лучше, чем самого себя. Две тысячи лет бок о бок, в одной и той же приевшейся пьесе, где исход всегда предопределен. Джульетта всегда встречает своего Ромео на том свете с той лишь разницей, что в их жизнях никакого счастливого конца и долгожданного воссоединения на небесах не случается. Иуда навсегда прописался в Аду, в то время как Иешуа вынужден коротать вечность в глубоком одиночестве. У них есть несколько десятков лет жизни, чтобы насытиться друг другом, чтобы запомнить навсегда, но времени этого мало. И щедрый Отец всегда напоминает, подкидывает воспоминания во снах раз за разом, чтобы сын его не обольщался сильно. Чтобы любил, но в любовь не верил. Чтобы счастлив был, но только в собственных мечтах.

Иуда красивый. Самый красивый из всех, кого Иешуа когда-либо видел. Он даже не хочет думать лишний раз, правдивы ли его чувства или в очередной раз навязаны кем-то свыше, потому что так надо; просто смотрит во все глаза, не отводит их ни на миг от фигуры на танцполе.

«Я не хочу умирать,» — набатом звучит в голове.
«Я жить хочу!» — самое заветное желание.

Это как в бездну прыгать, глаза зажмурив крепко, как делать шаг в ничто и в никуда. Когда одновременно знаешь, что тебя ждет, но не неизвестность делает все в разы страшнее и сложнее, а именно знания. Иешуа знает, что будет больно. Что мучиться он будет долго и ни за что. Что больно будет внутри, потому что к предательству не привыкаешь, невозможно привыкнуть к тому, как любимый человек за жалкие тридцать сребреников продает твою душу и тело. Цена одна и та же, пусть отличается курс из века в век, из года в год.

Встает решительно, движением руки запрещая задавать вопросы — Га-Ноцри все равно ни на один из них не ответит честно, пусть и лгать не умеет, не ответит полно, потому что банально не знает, что сказать.
Ему надоело притворяться, надоело бежать, надоело боязливо оглядываться назад, ожидая подвоха везде, где только можно. Бокал с каким-то цветастым коктейлем в пальцах сжимает, словно он стал внезапно спасительной тонкой соломинкой. Иешуа так — совсем незначительно — спокойнее, увереннее даже. Не так страшно и тоскливо продираться сквозь танцующую толпу, высматривая знакомую макушку. Откладывать момент нет сил, и Иешуа глубоко ценит [все ведь понимает] старания хоть что-то в жизни сделать правильно, но для него самого правильно сейчас — закончить все как можно быстрее, не заставляя лишний день страдать. Ни себе, ни Иуде.

Особенно Иуде.

За рукав одергивает, завладевая чужим вниманием. Собираясь с мыслью, смахивает несуществующую пылинку с родного плеча, ловя отсверки огней на ткани и коже шеи. Почти неловко впихивает в пальцы злополучный стакан за неимением куска хлеба.
Так всегда было.

Тянется вперед, почти вжимается губами в ухо, чтобы сокровенное, обреченное передать:
— Что делаешь, делай скорее, — чтобы спрятать лицо, уткнувшись лбом в подставленное плечо и застонать беззвучно, ставя точку.
Этим вечером.
Оба это знают.
[nick]Jesus Of Nazareth[/nick][status]продали за тридцатку[/status][icon]https://i.imgur.com/Q7evpxR.gif[/icon][sign][/sign][lz]<a class="lzname">иешуа га-ноцри</a><div class="fandom">christian mythology</div><div class="info"><center>Так пропускает удар<br>Тот, кто любит <a href="http://exlibris.rusff.ru/profile.php?id=481"><b>тебя</b></a> после всех бед</center></div>[/lz]

+1

9

[indent]  Если бы он сам правил своей судьбой, своей жизнью - он бы, конечно же, улыбнулся сейчас. Улыбнулся широко, искренне, приобнимая за плечи, отпивая предложенный коктейль. Он бы был счастлив, искренне и бесповоротно счастлив провести этот вечер вот так - пускай даже при всех остальных, но - вместе. Танцуя, смеясь, живя.
   Если бы только в нём была уверенность, что этот вечер - не последний, не останется позорным воспоминанием, бликом того, что "могло бы быть", но уже никогда не случится. Что всё придётся проживать заново, каждый миг, вгоняя занозами под кожу своё чувство вины, глядя в эти искренние глаза. Глаза, которые никогда не лгут, не ему уж точно.
   Иуда не был бы против познакомиться вновь, найти всё то прекрасное в этом человеке заново. Вместе пройти всю дорогу ещё раз. Прожить этот краткий период мира и покоя, вместе. Пока ещё нет этого раболепного поклонения, пока не нашлись все те, кто за каждым словом Иешуа следят, и ловят их с истовым восторгом помешанных фанатиков.
   Чужая фанатичная любовь к нему - Иуду бесит, до побеления костяшек на сжатых кулаках. Ведь если бы, ох, если бы, не все эти фанаты и поклонники, последователи и "верующие" - у  него бы из раза в раз не отнимали бы то единственное, чем он дорожит больше всего на этом свете. Да и на том свете - тоже.
   Всем безумно нравится манера Га-Ноцри говорить, но все те вещи, которые он произносит, толпой превращаются в какие-то небесные истины. И это, одно только это, пугать должно бы и всех остальных, кто шагает рядом. Но нет, они - поощряют, они просят больше, увеличить публичность, увеличить ряды. Не видя, как собственными руками рисуют на груди, якобы, дорогого для них человека огромнейшую мишень.
   Властьимущие ненавидят соперничество и его всегда искореняют, этого не знают лишь дети, наверное. Ему так казалось. А оказалось, что и апостолы - тоже не понимают всей тяжести бремени, что они возлагают на своего мессию.
   Но роли - расписаны. В веках закреплены бегом по кругу. И нет сомнений никогда - кому мишень, а кому - ружье.
Ружье и виселица.
    Иуда проводит пальцами по чужому затылку, почти невесомо, со всей нерасказанной нежностью, за все те года, которых уже возможно не будет. За все те слова, которые никогда, даже перед страхом собственной и ещё большим страхом - чужой, смерти - он не произнесёт. Потому что единственные слова, которые важны - они слишком огромны, слишком велики, чтобы говорить о них вслух. Даже в такие минуты как эта.
   Набат в собственной груди не успокаивается ни на миг, грудная клетка, скованная спазмом, не впускает достаточно кислорода. Но он улыбается, старается по крайней мере, в надежде, что это не выглядит так же мучительно, как ощущается каждой клеточкой тела.
   Конец всегда горек, даже сдобренный сладостью поцелуя. Уж он-то знает в этом толк.
- Уже совсем скоро, - шепчет, приблизившись к чужому уху, в отчаянном жесте сжимая в объятиях, игнорируя падающий из руки стакан, ведь этот звон совершенно не важен. И лужа на полу - это пшик, крохотная веха в вечной истории, которой он никак не видит конца. А так хотелось бы.
    Отпускает так же резко, как обнял, и, даже не оборачиваясь, хотя и скрипит сердце, хотя и хочется остаться, хочется просто наплевать на всё и всех на свете и забыться в моменте, в единственной истине, которая была для него важна.
  Но именно из-за этой истины, во имя неё, а не Воли - он и уходит. Уходит в сторону, исключает себя из картины, фигурально и буквально, шагая уверенно, следя лишь за тем, чтобы не врезаться ни в кого из танцующих вокруг.
   Если план его сработает - это будет великое счастье, заслуженное, необходимое за все те века наказаний и лишений.
  А если провалится.. Что же, он хотя бы попытался, верно? Не сдался на поруки судьбы, не стал ожидать прощения и милости божьей, не верит в неё уже слишком давно, чтобы оставить всё, как есть.
   Он шагает к указанному месту, прихватив другого молодого человека за руку и улыбается, улыбается еле сдерживая истерику, шагает наружу, к прохладному, отрезвляющему воздуху, к парку, что позади клуба. Ему не верится, что уже зашёл так далеко, что его не остановили, что план, его собственный, а не Его - близок к концу, к финалу.
- Прости меня, ладно? - проговаривает, закрывая глаза, на выдохе - даря поцелуй.
  И уходит. Его роль - исполнена. Дальше - лишь надеяться, чему, как ему думалось, он разучился. Надеяться.
   Надеяться, что его игру - купили, что он увёл тревогу, увёл опасность подальше от Иешуа, спас его, наконец. Впервые за всю их историю лет.
  Через силу лишь не ускоряет шаг, заставляет себя не оборачиваться, расправляет плечи и пытается дышать спокойно. Через пять минут в клуб ворвутся. Через пять минут он узнает, обыграл ли, или опять - проиграл. Набат в грудной клетке играет наиболее надрывно, когда встречается взглядом с Га-Ноцри, вернувшись внутрь клуба.
   Страшно приближаться, опасно, держит расстояние. Ради его же безопасности. Всё ради него,   а б с о л ю т н о   всё.

[nick]Judas Iscariot[/nick][status]есть тридцатка?[/status][icon]https://i.imgur.com/523BLCG.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/Td3jdIj.png  https://i.imgur.com/2NlqbAp.png  https://i.imgur.com/099Lbc9.png[/sign][lz]<a class="lzname">иуда искариот</a><div class="fandom">Christian mythology
</div><div class="info">I know your secrets through <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=711"><b>your eyes</b></a>
Through plain lies</div>[/lz]

+1

10

То, что происходит дальше, не поддается никакому логическому объяснению: все идет ровно не так, как задумывалось. Не так, как они привыкли за те десятки и сотни пережитых попыток в жизнь, когда по итогу все сводилось к одному и тому же — к смерти обоих. Совершенно жестокой и совершенно же неоправданной, просто потому, что привычный порядок вещей уже никто не стал прерывать и переделывать. Кровожадные времена уже прошли, а нравы остались все те же.

Не этому он пытался их научить. Не этому.

Иешуа не хочет умирать, но он был к этому абсолютно готов. Как и всегда. Как и всякий раз. Приятный вечер. Поцелуй. Казнь. Три неизменных вещи, идущие друг за другом в роковом порядке.

И ничего из этого. Не. Происходит.

В глазах Иешуа ужас. Всеобъемлющий и бесконтрольный ужас, когда он находит взглядом Иуду в толпе на противоположной стороне. Когда в клубе невыносимо ярко вспыхивает потолочный свет, и лучи прожекторов обволакивают его — Га-Ноцри — фигуру, а люди в масках отработанным движением отпихивают его в сторону, прорываясь сквозь группу взволнованных и перепуганных людей. Не обращают на Иешуа ровным счетом никакого внимания, словно его не существует в природе, хотя он уверен — они должны были его узнать, должны были скрутить его, выворачивая руки, по иудиной указке, как сейчас выворачивают руки несчастному парню, не имеющему к их компании вообще никакого отношения.

«На его месте должен быть я…»

Все идет не так. Все идет неправильно.

Мальчишка кричит в непонимании, он сильно младше самого Иешуа, кажется, ему едва исполнилось двадцать лет. И скоро его не станет. Его выволокут, затолкают в автомобиль и увезут в совершенно незнакомое место, — каждый раз новое в каждом последующем цикле, — чтобы потом никогда уже не выпустить. Если у мальчика есть родственники, друзья и любимые, они никогда уже о нем ничего не услышат, а это похищение так и останется безнаказанным.

— Это должен быть я… — шепчет одними губами, этот шепот тонет в гуле голосов, топоте тяжелых военных ботинок и перезвоне стекла разбитых в неосторожности стаканов, — это…

Иуда все еще смотрит на него, и когда в излишне прямой линии тела угадывается желание приблизиться, Га-Ноцри сам срывается на выход вместе с тем, как группа в масках исчезает и хлопает тяжелая дверь автомобиля. Дороги не разбирает, просто ныряет в ночную темень между какими-то домами и прижимается плечом к мусорному баку со всей тяжестью подкатывающей истерики. Они не забрали его, но вместо этого забрали невинного человека. Невинного, который и дальше должен был жить свою жизнь, а вместо этого потратил ее на то, чтобы разорвать порочный круг событий. Иешуа не винит Иуду, где-то глубоко-глубоко понимая причину его поступка, буквально улавливая это в том отчаянном взгляде, полном иррациональной надежды.

У Иешуа дрожат руки и губы, бешено колотится собственное сердце в горле. Он винит во всем только себя просто за то, что родился таким. Просто за то, что он Его сын. Ледяными ладонями шарит по карманам, вытаскивает из одного помятую сигаретную пачку и закуривает быстро, неосторожно, словно это поможет хоть как-то справиться с неконтролируемой дрожью и слабостью в коленях. Заходится удушливым кашлем, давится и тяжело оседает по стенке, плотно обхватывая ладонями голову. Тлеющая сигарета сбрасывает в волосы серый пепел, жжет пальцы оставляя на коже волдыри, но даже это не занимает внимание, не прогоняет навязчивые мысли о собственной вине и бесконечный вопрос:

— Почему?..

И вроде бы знает ответ, но поверить до сих пор не может, что все происходит так.

А вдруг подвох?
Что если за ним все равно придут? Через пять минут? Час? Месяц?

— Почему, Иуда…?

[nick]Jesus Of Nazareth[/nick][status]продали за тридцатку[/status][icon]https://i.imgur.com/Q7evpxR.gif[/icon][sign][/sign][lz]<a class="lzname">иешуа га-ноцри</a><div class="fandom">christian mythology</div><div class="info"><center>Так пропускает удар<br>Тот, кто любит <a href="http://exlibris.rusff.me/profile.php?id=481"><b>тебя</b></a> после всех бед</center></div>[/lz]

+1


Вы здесь » ex libris » альтернатива » Confide In Me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно