ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » something would always rule me;


something would always rule me;

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

something would always rule me;
my peace has always depended
on all
the ashes in my wake
don't you ever tame your
demons
but always keep them on a leash

https://i.imgur.com/AjnznpA.gif

https://i.imgur.com/bZ4EgVq.gif

Karla Sofen, Charles Barton
Нью-Йорк  •••  весна 2023

Психотерапия - это процесс. Чаще всего - не приятный, иногда - болезненный.
Никто из них не знал насколько.

Отредактировано Charles Barton (17.03.20 07:28:41)

+4

2

[indent] Она всё ещё чувствует во рту неприятный вкус ментоловой зубной пасты. Неприятно жжется и скрипит на зубах. Не стоило торопиться. Не стоило назначать сеанс так рано. Не стоило устраиваться на работу в этот центр. Деньги не такие уж и большие. Перспективы не такие уж и хорошие. Возможность покопаться в головах агентов ФБР уже не такая уж и привлекательная. Болванчики идеальные в своей одинаковости. Одни и те же вопросы, одни и те же проблемы, одно и то же прошлое. Кто-то один очень давно прописал им всем одну единственную биографию. Хороший парень который хотел заниматься хорошим делом. Служебная собака, вышколенная ещё на стадии подпёска, переминается с лапы на лапу и трусливо жмёт круп к полу, стоит ей оказаться в тёплой семье, рядом с ласковым хозяином, его забавными и такими общительными детьми. Она напугана. Растерянна. Не понимает что делать. Очень хочет услышать хоть какую-то команду. Теряет рассудок не слыша её. Придумывает её сами. У людей всё сложнее. Самую малость. Да и кусают они совсем по другому.

[indent]  [indent] Я стал отдаляться от семьи.
[indent]  [indent]  [indent] Мои дети меня бесят.
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] Кажется моя жена мне изменяет.
[indent]  [indent] Я не хотела стрелять в того подозреваемого.
[indent]  [indent]   [indent]  [indent] Обычно я не дерусь с коллегами. С подозреваемыми тоже.
[indent]  [indent]  [indent]Я не бью женщин. Но она провоцирует меня... Господи, ну вы же понимаете  да?

[indent] Карла конечно же понимала. Ну или просто крайне понимающе кивала не давая понять - единственное, что её интересует на самом деле это кто именно из этих несчастных дешевых пластиковых солдатиков, что так хотели казаться оловянными, сломается самым первым. Агрессивных собак следует усыплять, ну или хотя бы просто драть им зубы. У людей всё сложнее. Самую малость. Но они неплохо справляются с этим сами. Если им конечно самую малость помочь. Это почти как отстреливать бешеных животных. Процедура практически по средневековому благородная, в каком-то смысле приятная. Жаль приедается быстро. Так всегда бывает когда пытаешься делать хоть что-то хорошее.
[indent] Сеанс следовало бы назначить ближе к обеду. Она бы обязательно так сделала, если бы могла. Глупая политика компании вынуждала врачей приспосабливаться под пациентов. Особенно, когда этих пациентов к ним направляли не самые простые органы. Органы, которые определённо заинтересовал бы послужной список Карлы на старой работе. И в этом тоже была своя особая прелесть, приятное чувство собственной безнаказанности, практически неуязвимости перед всем миром. Зубная паста всё ещё скрипит на зубах и вместе с ней скрипит ручка двери. Как-то непрезентабельно. По началу Карла ненавидела этот звук, но сейчас даже находила в нём особую прелесть. Своего рода тревожный звоночек,стартовый свисток, с которого начинается весьма тривиальное приключение её пациентов по собственному подсознанию. Дверь открывается через секунду. Как всегда нехотя, стыдливо, пренебрежительно. Все утренние начинаются одинаково. На этот раз мужчина. Небрежный. Помятый. Ему определённо стоило бы поспать на пару-тройку часов побольше и пить поменьше кофе. Приходит с такой вымученной рожей просто неприлично. Можно подумать ей хочется здесь находиться. Это же не мешает ей явно выглядеть получше. Что за хамство и эгоизм. Она выпишет ему прозак.
- Доброе утро. Вы прямо минута в минуту. - Улыбка ненавязчивая, очевидно вежливая. Едва заметный кивок в сторону минималистичных настенных часов. Не слишком бросаются в глаза, но достаточно заметны для намёка об окончании сеанса. Обязательный атрибут любого уважающего своё время психоаналитика. - Располагайтесь... Чарльз, верно? - Смотри, я не помню твоё чертово имя так же как и ты наверняка не помнишь моё. мы тут вроде как на равных, просто будущие собеседники на слишком долгое время.

Отредактировано karla sofen (17.03.20 21:56:37)

+4

3

[indent] Ранние подъёмы давались ему всегда безумно тяжело. Но сегодня был особенный случай - спать вечером вообще не хотелось, и казалось, что он не спал вовсе - лишь лежал уставившись в потолок до тех пор, пока не прозвенел будильник.
   Барни чертыхается, когда рука тянется к сигаретам, а потом он вспоминает, что провонять рано утром, перед встречей с новым человеком, наверное, не лучшая идея - и откладывает зажигалку в дальний карман куртки. Принимает душ, заливает в себя полторы кружки растворимого кофе, проверяет почту - всё что угодно, чтобы отвлечься, да хрен там плавал.
  Если совсем по-честному - Бартон бесился. Его всё-таки загнали мозгоправу. Какая-то новая специалист, которую очень хвалили, которая "Ну точно поможет тебе, Бартон, все её хвалят". Барни хмыкает, лыбится, ага, конечно, поможет, как пить дать - спасительница прямо. Давайте её лик нарисуем там, нимб выдадим.
  Всё, что могло помочь ему с его проблемами с башкой - гильотина, прекрасное изобретение французской революции. Да, кардинально, но зато - на 100% действенно.
   Свежая рубашка, даже не форменная, в какую-то отвратительно серую клетку, джемпер поверх, тоже только из стирки. Не потому, что он пытался понравится, создать впечатление - нет, Барни надеялся договориться на рецепты таблеток, которые принимать, конечно же, он не станет, потому что не идиот. И больше не появляться в этом кабинете. Просто он заколебался с работой настолько, что чистые вещи недавно закончились - пришлось тащить свой зад в прачечную, платить кровные, чтобы самому не возиться со стиркой и глажкой.
  А теперь от него, кажется, пахло дешевым порошком. Отвратительно. Никакой одеколон этот запах просто не перебьёт, придётся смириться.
  Барни вообще в последнее время не остаётся ничего кроме сраного смирения. Вся эта история с походом к врачу пронизана смирением. Бартон сорвался-то на чуть-чуть, а потом ему решили припомнить все его проколы и грешки. Всё. От первых операций, до тех моментов, когда он, спасая коллег, между прочим, стрелял в преступников. Выговор, и постановление - либо ты к врачу, либо ты на улице.
  На улицу Барни не хотел, как не странно. Ему пока не улыбалось в его-то возрасте искать новую работу. Нет, конечно, всегда можно было пойти в частные охранные структуры и телохранители всякие. Но Барни уже как-то привык ко всей этой работе. Расследования, преследования, даже не смотря на бумажную волокиту. Это - адреналин.
   Он знал про себя давно - это зависимость. Родом из того самого детства. Когда организм научился страх использовать как силу. Когда его разум подстроился под перепады чужого настроения, сделав их собственными. Барни не тупой, он понимает уже как сам работает, как его разум наёбывает его день ото дня. И практически научился с этим жить.
   Вспышки, конечно, бывают, но Барни же ещё никого не убил, верно? Тогда нечего и ныть. Он продуктивный работник, способная ищейка. И сейчас вся эта кутерьма выбивает его из седла, из привычной рутины. И он бесится.
  Кулаки сжимаются, костяшки белеют. Он даже не пытается считать - ударяет по боксёрской груше, которую завёл в квартире сначала из шутки, а потом начал регулярно использовать по назначению.
  Когда он ударял по ней - не было никакого конкретного образа человека, никогда, лица сменялись быстро, голоса в голове менялись, причина злобы, правда, всегда была одна - А просто так. Именно так. Злоба просто была. Вот и всё.
  Барни приезжает чуть раньше назначенного, покорно садится в приёмной. Трёт виски, пытаясь заставить себя не сбежать. Это не первый его поход, но сегодня всё ощущается как-то... Не так. Не хорошо. Гадкое, мерзкое, щупальцами в горле клокочет, он прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться и продумать свои слова. Ему нужно соскочить с постоянных сеансов чего бы то не стоило.
   Его приглашают войти и Барни повинуется. Ручка двери скрипит неприятно и Барни странно - всё тут казалось достаточно добротным, чувствовались вложенные деньги, почему бы, блять, не смазать чёртову ручку? Хмурится, проходя и присаживаясь на предложенное место.
   Девушка напротив красива, отрицать такое глупо, Барни смеряет её взглядом, понимая - она тоже его оценивает. И это - её работа. Получает она, кажется, кстати, не плохо - одета со вкусом, ничего лишнего.
   Как и в этом кабинете - ничего лишнего. Всё сделано настолько приторно-нейтральным, чтобы не за что было зацепиться взглядом. Лишь зеркало на одной из стен, Барни замечает его и своё отражение, рефлекторным движением тут же пытаясь пригладить непослушную рыжую шевелюру. Ему не комфортно, но, было бы гораздо страннее, если бы ему тут понравилось.
- Доброе утро, Доктор.. Софен, - Барни запомнил, у него вообще на имена была хорошая память. И он был уверен, что врач напротив, конечно же, точно знает как его зовут. У неё в столе наверняка папочка с выдержкой из его личного дела. Иначе никак. Зачем тогда эти игры? Чтобы он почувствовал себя спокойнее? Уютнее? Не как с врачом, а как с человеком? - Сказал бы, что рад познакомиться, да как-то припиздывать не привычно с первых минут знакомства. - хмыкает, склоняя голову на бок. - Мне начать с моего детства или обойдёмся стандартными выписками таблеток и не будем тратить время друг друга? Нет, я могу, конечно, рассказать, что это всё двести процентов началось с того времени, как кошка съела мою первую золотую рыбку, и погиб воображаемый друг, но... - пожимает плечами, ожидая реакции.
  Да, грубо, но ему лениво пытаться подобрать к ней ключик. Если это вообще возможно. А потому - лучше сразу вот так. Чтобы когда заденут таки за живое, если она сумеет вообще в нём живое найти, - не было удивления. Не было сомнений - Барни Бартон ублюдок именно такого плана.
И его это устраивало.

+4

4

[indent] Он запомнил её имя. Выплюнул его ей в лицо, причём так, что резко захотелось умыться. А, так ты из этих... Такое бывает. Когда перед тобой оказываются особо резвые экземпляры. Раньше Карле такие казались самыми интересными. Общение с ними должно было быть чем-то вроде длительного приручения дикого зверя. Поначалу он привыкает к твоему присутствию. Потом привыкает есть еду которую ты оставляешь, что ты рядом, пока он ест. Шаг за шагом, медленно, выверено. Животное постепенно оказывается у тебя в руках и вот уже само лезет в ошейник и рычит на любого, кто на тебя косо посмотрит. Одно движение и за тебя начнут убивать. Ощущать как сила дикого зверя постепенно подчиняется твоим словам и мягко ложится в ладони приятно, но скучно. У дикарей нет воли, одни инстинкты и желания. Удовлетворение потребностей это их вечный двигатель. В этом нет настоящей власти. Это не более чем завести ручную зверушку. Неважно какого она размера. 
- Мистер Бартон, - в голосе ощущается едва заметный нажим. Она расслаблена, но всё равно наливает себе стакан воды. Знает, за каждым её движением наблюдают, оценивают. Дело даже не в профессиональной деформации. Это просто защитная реакция, поиск слабого места. Разговор видимо предстоит долгий, - вероятно вы не в курсе. Возможно до этого вам не сообщали. - Это даже снисходительно. Конечно о на в курсе, что ему уже не один раз должны были говорить нечто подобное. Карла не первый психотерапевт которого посещает Чарльз. Слабо вериться, что ранее бюро отправляло его к каким-то шарлатанам, что попросту откупались таблетками и формировали ложные отчеты для федералов. - Ни один уважающий себя специалист не будет выписывать таблетки с первого же сеанса. Это не этично и не профессионально. - Пауза, позволяющая ему закатить глаза, хмыкнуть, картинно сложить руки на груди, ну или что там обычно делают в таких ситуациях уже взрослые мальчики, когда их начинает отчитывать мама. - Более того, если бюро получить отчет, в котором вы просите таблетки спустя меньше чем одну минуту после начала сеанса, ваша карьера будет уничтожена. Как и моя если я их вам выпишу.
Если ему не хватает ума понять расположение шахматных фигур на доске, то она с удовольствием укажет на то, кто тут королева, а кто пешка. Она садиться на кресло, закидывает ногу на ногу, юбка чуть ползёт в верх. Карла словно не обращает на это никакого внимания.
- У нас с вами впереди как минимум три сеанса до того, прежде чем я выпишу вам препараты. Если это конечно действительно понадобиться. - Конечно понадобиться, давить на убого джанка, что плотно сидит всего лишь на жалких стимуляторах куда проще. Хотя, судя по нынешнему состоянию, с ним вообще долго возиться не придётся. Оно и к лучшему, чертовых вьетнамских беженцев с любого плота лучше сбрасывать, пока ещё не все заразились красным туберкулёзом. - Так что располагайтесь, расслабьтесь. - Легкий кивок аккуратным подбородком в сторону дивана напротив неё. - В конце концов и вам и мне за это платят. Главное не забывайте, что ваша работа зависит от того, что я буду вносить в отчеты.
Конечно можно было бы строить из себя опороченную невинность. Если вы думаете, что мне самой приятно здесь быть, когда вы такое себе позволяете, хотя я всего лишь поздоровалась... Но нет, дохлый номер. Ей сходу продемонстрировали силу и пренебрежение. Срать он хотел на то, что ей приятно, а что нет. Скорее даже наоборот, чем ей не приятнее, тем веселее будет ему. Софен вполне могла это понять. Это ей почти близко.
[indent] Она даёт ему время осмыслить ситуацию наконец-то полностью, приткнуть себя хоть на какое-то подходящее по его мнению место в её кабинете и только после этого достаёт диктофон.
- Думаю мы с вами наконец друг друга поняли. - Всё такая же приветливая и пустая улыбка как и в самом начале. Только сейчас она наконец нажимает на кнопку записи. - Итак, мисстер Бартон, думаю для начала нам стоит определиться с тем, как мы будем с вами общаться. Можете звать меня мисс Софен, доктором, или же просто Карлой. Соответственно я буду обращаться к вам так же. Мы же в первую очередь просто собеседники. - Это дружелюбно. Она быстро и легко переключается со строгого профессионализма, на будто бы расслабленную болтовню. - Для начала можем поговорить о чем угодно. Детство, домашние питомцы, воображаемые друзья, работа, ваши ожидания от сеансов. У нас впереди целый увлекательный час.

+4

5

Она смотрит на него, смотрит, кажется, будто бы как-то не значительно, но Барни понимает. О, он всё понимает. Всё в ней, каждый незначительный жест, каждое слово, каждая буковка, каждый звук - прилетает жёстким "Не на ту напал, придурок", и Барни улыбается в ответ. Не скалится, нет, бессмысленно уже. Она поняла его посыл, а он понял ответ.
  Это, даже забавно. Барни давненько не встречал таких ответов. Давно не встречал людей, которые могли позволить себе вот так реагировать на него, его поведение, его слова. Это... Интересно? Как будто бы даже освежает. Даёт новый взгляд, перспективу на всё происходящее.
   Ему придётся тут тяжело - это тоже факт, который острыми шипами под кожу. Его будут вытряхивать тут, обнажать скелеты в шкафу, обдирать мясо с костей проблем, то самое мясо, которое он растил на себе все эти годы, не позволяя себе скатиться в форменное безумие, каким, очевидно, страдал отец. То самое, защитное, что он сам в себе выработал. Его разденут, отнимут все спасительные круги, все защитные механизмы. Будут осуждать, осматривать каждое действие под микроскопом. Барни ощущает это уже сейчас.
  Она не оставит его таким, какой он есть.
Чёткая мысль в голове, звонит как набат. Как дикое животное - он хочет просто встать и уйти. Желательно хлопнув дверью так сильно, чтобы безобразные картинки на стенах, которые так-то должны успокаивать бдительность, попадали со своих мест, и под ногами образовали лужи из битого стекла.
   Так громко хлопнуть, чтобы она вздрогнула. Чтобы она, эта самая мисс Софен, почувствовала хоть что-то, что бы её кокон из слов, этики и правильности, "как по книжности" - лопнул как мыльный пузырь.
    Но он улыбается. Улыбается, слегка склоняя голову на бок, будто бы удовлетворённый этим ответом. Усаживается напротив, на кушетку, расправляя плечи. Он остаётся. Делаем ставки, кто же из них прекратит играться первым?
  Барни не намерен сдаваться. Он не для того выжил. Не для того. Совсем. Он не проиграет. Не имеет никакого морального права. План, правда, пошел по пизде, но - разве интересно, когда всё идёт по плану?
  Ради разнообразия, правда, можно было бы, чтобы хоть раз что-то по плану пошло, но уж - как есть. Бартон и не из такого выбирался, верно? Тут всего лишь девушка. Психотерапевт. Которая ближайшее время даже не будет давать ему таблеток. Просто вопросы. Просто слова. В словах же нет ничего страшного? Слова не ранят так сильно, как нож или удар с левой прямо в солнечное сплетение. ..Верно?
   Ты мне больше не брат!
[indent]  [indent] Ты - ничтожество, Барни! Я ненавижу тебя!
[indent]  [indent]  [indent] Позорище. Форменное позорище. Я отказываюсь считать тебя своим ребёнком.
  Да. Слова. Не. Ранят.
  Прикрывает глаза, слыша как щёлкает кнопка. Наверное, диктофон. Дрожь пробирает изнутри, но он не позволяет себе встряхнутся. Нет, никаких слабостей. Не сегодня. Ни разу. Держись, тряпка. Держи себя в руках. Ты, может быть, и ничтожество полное, но сдаваться - это явно не входит в мотто Бартонов. Ни разу. Клинт не сдался ебанутому фиолетовому чмырю - и ты не сдашься тут. Здесь и сейчас есть ты и есть тот пожар внутри, который можно скрыть от людей. Всегда это удавалось, сегодня не произошло ничего особенного. Барни понимает, что он просто сам себя накрутил. Карла не сделала ничего особенного - это её работа. И, кажется, блондиночка в ней хороша.
   Что, в общем-то, не удивительно, после всего произошедшего ФБР наконец нашло в себе деньги на специалиста. Тот штатный чувак, который, спасибо ему, конечно, пару раз прикрывал задницу Барни, явно перестал справляться с теми работами, которые посыпались в связи с щелчком и его последствиями. Люди по всему миру ехали крышкой. И страшнее всего когда крышей едут те, у кого есть власть и оружие. У агентов ФБР с завидной регулярностью было и то и другое.
   Барни понимал зачем всё это. Понимал, что есть конченые и в конторе, которым на самом деле курс таблеток только поможет. Сделает лучше. Облегчит их жизнь и жизнь около них тоже.
  Про себя же... Он ненавидел таблетки. Даже обезболивающие. Он видел многих поехавших. Видел как бывшие сослуживцы с птср скатывались в непонятное месиво как раз на таблетках. Его философия и жизненная позиция всегда строилась на - помоги себе сам.
  Помоги себе сам, а если не можешь - тогда иди к тому, кто сможет. Если даже там тебе не помогают - что же, c'est la vie, ты сломан, а сломанных не любит никто. Найди себе яму, выкопай если нужно, и не показывай носа.
  Бартон умел помогать себе  сам. Даже не ушёл в запой. Хотя повод был. И не один.
  Сколько там раз он получал на руки документы о том, что Клинт умер? Трижды? И каждый раз по новой - правда ли? На самом деле ли, или он опять заметает следы своего присутствия, потому что вляпался в очередную шпионскую "антитеррористическую" организацию? Всё по новой. Всё по старым ранам наружу. Всё, каждый раз, в пучину осознания, что семьи другой нет, не было, и вряд ли случится.
- Док, можете звать меня Чарли. - он невольно хмурится, понимая, что почти сказал "Барни". Но нет, это не то, не туда. Туда он не пустит. Не хочет пускать никого в своей жизни. Больше не. Ему хватит пока что одной светловолосой башки на горизонте. - Чего я жду от сеансов? Хм. Честно говоря - ничего. Вы знаете, Док, что это не первое моё родео. Ничего не меняется. Совсем. Мир вокруг - и то меняется чаще, чем мысли в моей голове. Вам же сказали почему я тут, верно?
   Он наконец открывает глаза и смотрит прямо на неё. Холодно. От неё веет холодом, Барни понимает это, пожалуй, только сейчас. Ледяная неприступная королева. В своём кресле, словно на троне. Даже забавно. В голове, на задворках, какая-то ассоциация вертится, но Барни не может за неё ухватиться, не может вытащить из теней, чтобы осознать, чтобы завершить образ. А потом отпускает эту мысль на совсем, пусть летает, может ещё вернётся и он поймет от чего ему так не по себе.
- Я ударил одного из новеньких. Ударил его сильно. Трижды. - он не гордится этим. Он не хвастается, хотя мог бы в красках описать как, куда и с какими последствиями. Но на неё это не произведёт никакого впечатление. Она, наверное, сделает какие-нибудь не верные выводы. Хотя, конечно, Барни Бартон - это один сплошной не верный вывод. - Он пошутил не так, мне не понравилось. Словил триггер, как это бывает. С нами, конченными. - глубокий вдох и медленный выдох, не позволяя себе оседлать старую добрую лошадь ярости. - Про брата моего. Про семью. Про семью со мной вообще нельзя говорить. Как можно говорить про семью с человеком, у которого семьи нет, Док? Разве это - нормальное поведение?
   Вопрос похож на детский. Но Барни почему-то захотелось его задать. Возможно - попытка увильнуть от того, что она сама начнёт говорить о семье. А она обязательно начнёт. Это яркая, неоновым подсвеченная мишень, на сердце, на голове. Одна огромная пульсирующая болевая точка. Бей - не хочу.
   Вот только мало кто понимает истинные последствия удара в эту точку. Даже тот парнишка не сразу понял в чём дело. Пока не стало слишком поздно.

+4

6

[indent] Не смирение. Ладно, сука, этот раунд ты выиграла. Глупый. Она выиграла и этот и все последующие раунды, эта битва была проиграна ещё когда тебе только сообщили о времени сеанса. В любом случае Чарльзу, Чарли, об этом знать совсем не обязательно. Пока что ему хватает пустого осознания - хорошенькая мордашка перед ним способна не просто скалиться в улыбке, но цапануть, да так, что даже на его толстой шкуре останутся багровые полосы. Яд, что капает с этих клыков распространиться по телу позже, что бы поразить мозг через неделю или две. Зависит от того, как быстро он ей надоест своей бесполезной болтовнёй. И от того, как быстро этот зверь поймёт что зажат в углу и начнёт давать отпор. Бартон не громила, явно не силач. Он неплохо сложен для мужчины своего возраста, не более того. Но Карла знает, даже этого малого хватит для того, что бы его ладони сомкнулись на её шее. Она потеряет сознание ещё до того, как успеет хоть что-то ему прошептать давя на жалость или попробует выплюнуть в лицо гадость. Он же из бюро, такие знания им наверняка вдалбливают в голову ещё на стадиях предварительного собеседования. Где-то в кабинете спрятана тревожная кнопка, на случай если пациент выйдет из себя. Не то, что бы не её практике это когда либо случалось, обычно Карла успевала нейтрализовать любые попытки в её сторону ещё на стадии едва зарождающихся помыслов. Она же добрый доктор. Она конечно же знает лучше. Она просто хочет помочь. Но знаете, все эти любители оправдывать ружьё на заднем сидении своего пикапа тоже ни разу в жизни не встречались с настоящим насилием. В отличии от него. Уверенного, что каждый винтик в его нездоровом мозгу находиться на своём месте и крутиться в верном направлении. Глупый, никто из нас не здоров, разница лишь в том, как хорошо ты привык маскироваться. Забавно, но обычно, самыми больными оказываются те, кто кажется наиболее здоровым. Так что даже немного обидно, Чарльз Бартон будет уничтожен какими-то сраными детскими травмами и комплексами, ничего действительно интересного. Всё как у всех. Насилие в семье. Жестокие родители. Влажная простынь. Стыдливые слёзы. Жестокие одноклассники. Чувство вины и комплекс ненужности. Стандартный набор большей половины сильного пола в наше неспокойное время.
[indent] Карла молчит. Слушает. Ему хочется быть ковбоем. Наглый. Уверенный. Снисходит не только на неё, но и на всю психотерапию разом. Эй, Фрейд, Юнг, видели, великий Чарльз Бартон таки решил дать шанс вашим учениям, прямо ей богу не зря вы парни жизнь свою на эту херню положили. Пиаже, гляди ка, тебя удостоили великой чести, зассаный агент ФБР выкроил пару минуток ради тебя. Где-то внутри Карле гадко. Она склоняет голову, сглатывает, и будто бы очень внимательно слушает. Наблюдает. Как он нервно трёт костяшки пальцев, как тревожно пульсирует жилка на шее, как исподлобья пытается прожечь в ней дыру одним взглядом. Бартон это кипящий комок неуправляемого гнева, он злиться на неё, на бюро, на себя, на семью. Одно неверное движение и раскалённая лава потечёт по его губам. Бартон может блевать огнём собственной ярости, с которой он едва справляется. Его ненависть может уничтожить любого, кто встретиться ему на пути. Кроме неё. Скованной безразличием и полным отсутствием заинтересованности.
[indent] Семья. Как бы карикатурно и смешно это не звучало, но всё всегда упирается в семью. Даже он, начавший их знакомство с насмешек всё равно очень быстро пришёл к этому же. Пришел сам, даже не пришлось тащить за поводок, словно дурную псину, на которую он так отчаянно похож. Ну что нас ждёт на этот раз? Папа тебя бил? Мама не любила? Хотел трахнуть старшую сестру? Люди постоянно зацикливаются на своих проблемах из детства, культивируют подростковые обиды и с одержимостью тащат их в своё настоящее, где они уже взрослые состоявшиеся люди. Взрослые не способные отпустить детские обиды и решить их действительно по взрослому.
- Зависит от того, что понимать под семьёй, Чарли. Но так или иначе она есть у каждого.  - Карла видит как горит дом её родителей. - Будь то общность людей связанных только кровными узами. - Она слышит крик матери. - Или же сообщество людей связанных теплыми чувствами, привязанностью и желанием помогать друг другу. - Прощай мамочка, тебе больше не придётся меня стыдиться.
[indent] Карла любила собственную мать. Но ненавидела саму мысль о том, что собственная мать будет осуждать её, стоит хлипкой завесе скрывающей её жизнь приоткрыться. Неоднозначные проблемы требуют неоднозначных решений. По крайней мере она не тащит комплекс вины перед родителями сквозь всю свою жизнь. В отличии от некоторых.
- Этот новичок, он мог знать, что эта тема для вас настолько болезненная? Если да, то вероятно у вас был какой-то личный конфликт. Если нет, то вы просто избили мальчишку, который просто позволил себе дерзкое высказывание. - Она делает паузу и смотрит на него как-то по другому, встревоженно, с непониманием, но без осуждения. - Что случилось, Чарли?

+4

7

[indent] Что понимать под семьёй? Барни нравится этот встречный вопрос. Не смотря на то, что ответы вопросами на вопрос всегда его бесили. Всегда звучат как увиливание. Снятие ответственности. Типа - вот, смотрите, вам интересен ответ? Но что если, вместо ответа, я дам вам не менее заковыристый вопрос?
  Ублюдство на фоне ублюдства, вот что.
    Барни скалился бы, послал бы нахуй. Закурил и был бы прав.
Спрашивать о том, можно ли курить в этом кабинете - даже не имеет смысла. Он не хочет у неё ничего такого спрашивать. Он не хочет её подачек. Она снизойдет на него каким-нибудь ответом, который нельзя расценивать как хамство ни в коем роде, но он именно хамством и будет.
   Слишком умненькая, слишком образованная. Она всем своим видом фальшивого сочувствия, своей благовоспитанности и профессионализма, показывает ему - Я лучше тебя. А Бартон и так на дне списков хоть сколько-нибудь приличных людей этого мира и Америки в частности.
  Откровенно говоря, он просто перестал пытаться. Совсем.
Когда ему было 18 и он только попал в армию - он пытался. Пытался казаться лучшее, шустрее и умнее многих. Да, вылезал говор Айовы, словечки циркачей. Но он старался. Он лез из кожи вон, чтобы встроиться. Стать таким как остальные. Чтобы быть наравне, чтобы не выделяться. Чтобы сойти за обычного.
  И у него вышло.
А потом была война. Снайперство. Одна база сменялась другой. Город за городом. Потом - академия. И постепенно грань между игрой и реальностью - стёрлась. Барни уже не знал где заканчивался его фарс из общепринятого приличия, а где начинался настоящий Бартон, который был воспитан на ферме и взрощен в цирке, среди зверья и жулья.
   И это всё ещё странная, зыбкая местность, которую он не понимает. Ведь он старался как лучше. Старался устроить свою жизнь хоть сколько-нибудь прилично. А вышло, что он предал себя. Предал то, за что так отчаянно боролся. Что отстаивал всё то адское время в детстве. Предал. Выкинул в мусорку в обмен на жратву, костюмчики и табельное.
  - Тёплые чувства. Кровные узы. - Повторяет за ней, словно эхо. Будто смакует на языке. Пробует новые слова, которых раньше в арсенале не было. А они были. Просто он их не использовал. Не с кем.
  Не Клинту же пиздеть про очередной приступ желания стать семьей? Не ему же звонить и предлагать встретиться? Зачем. Это всё глупости. Они уже слишком взрослые для всех этих соплей и проблем. Барни просто идёт дальше. Оглядываться - опасно, но не оглядываться ещё сложнее и опаснее, на самом деле.
- Личный конфликт? О, нет, я же душка. Какие у меня могут быть личные конфликты? - усмехается, откидывая голову на спинку кушетки. Новичок просто выбесил его тогда. Ему говорили заткнуться. Шикали всей раздевалкой. Барни тоже дал ему шанс отступиться. Отказаться от слов. Извиниться. Но тот не стал, посмеялся.
   Теперь он две недели смеяться не сможет. С разбитым носом особо не поржешь, конечно же, но пусть радует, что не челюсть. Или не гортань. Барни знал болевые точки ещё до того, как его научила армия. До Бюро. До всего этого взросло-сознательного.
  Сложно не запомнить удары в какие места выдавались больнее всего. И из этого же времени Барни себе выучил, что замах - это важно. Амплитуда и скорость удара. Каждая деталька выстроилась в его голове, отложилась, запомнилась, неоново-красным мигая на задворках. Ровно в том месте, где, верующие, наверно, хранят в памяти все свои псалмы.
- Знаете, я могу быть, и на все тысячу процентов буду, не прав. Но, в этой работе нет места тем, кто не умеет не получать по ебалу. - он пожимает плечами. Он мог бы сказать аккуратнее. Не используя ругательств. Он умеет. Знает и другие слова, много, важных, не очень, официальных, кислых и кривых, фальшивых, как барби напротив. Но он использует эти. С этими ему проще. Они - дистанция, которую он тщательно выстраивает между собой и блондинкой.  - Столько всего происходит на службе, что удар в лицо - это наименьшая из проблем. То придурки попытаются поиграть в потрошителя. То войны картелей. Потом убийства высокопоставленных шишек. Щелчок вообще тюремную систему порезал в фарш. Работа, работа - куда не плюнь, попадёшь в работу.
   Усталость льётся по венам, без шуток. Он давно перестал спать нормально, а когда Бюро использовало его вместо агнца, жреца и на дуде игреца - всех всё устраивало, и его поведение, и его отношение, и словечки.
  Сейчас, когда мир становится нормальным, когда всё становится отличным - он попадает под раздачу. Жирнющий намёк на то, что он либо встраивается, проглатывая насильно пилюлю психотерапевта, либо - оказывается за бортом.
  Может, будь он более жестяным - он бы ушёл и сам. Но это ощущение адреналина в крови. Это отчаянное желание приносить пользу, быть при деле - играют с ним в очень жестокие игры.
  Он цепляется отчаянно за возможности, которые, по-хорошему ему стоило послать далеко и на долго в пешее эротическое. Но он не стал. Он тянется. Пытается из себя представить хоть что-то. Потому что знает - иначе рассыпется полностью.
   А теперь понимает - как раньше уже никогда не будет. И не по тому, что он ломается, крошится по углам, оставляя желать лучшего сам себе. А потому, что под его кожу, под его непроницаемый панцирь защиты, таки пробрались чужие слова, мнения. Людей, которые его не знают ни на грош. Которые никогда не поймут на что ему пришлось идти и ради этого места, и ради этой жизни. Не поймут что ему пришлось делать.
  Барни весь для них - пустой звук. Это если повезёт. Потому, что может выйти как тут, как с этой Доктор Софен - он не приятный скрежет гвоздя по стеклу. С которым нельзя ничего поделать.
  Пока что.
- Случилась жизнь, Док, - улыбается во все зубы, свои и коронки. Он не купится на её игрушки. Не купится на то, что ей интересно. Нужно просто досидеть оставшееся на сегодня время и пойти покурить, прежде чем идти на работу. Если его пустят на работу, конечно.

+4

8

Это почти грустно.
[indent] Чарли злиться. Чарли напуган. Чарли не понимает что происходит.  Мальчишка крепко сжимает мамину ладошку своими крохотными пальчиками и до ужаса боится, что может выясниться будто он не самый особенный, не самый хороший и не самый замечательный ребёнок на свете. Буд-то стоит ему признать свою неправоту, ошибку, осознать наличие собственных проблем так от него сразу отвернуться, решат, что он прокаженный уродец недостойный не то что любви, но даже полноценного внимания. Он боится рассказать даже ей, предпочитает брыкаться, лаять и кусаться. Предпочитая выдавать неоправданную жестокость за норму. Так делают все. Конечно все. Все мальчишки залезают на самые высокие деревья и незакрытые крыши. Все мальчишки вечно
ходят чумазые и разбивают коленки. Все мальчишки кидаются камнями в крыс. Все мальчишки дерутся. Всек мальчишки иногда приходят домой с синяками и ссадинами. Глупое оправдание к которому приучают ещё с детства. Посмотри на остальных, разве другие мальчики позволяют себя так вести? Конечно нет. Другие не плачу от страха и одиночества. Они смелые. Они всегда защищаются. Другие мальчишки умеют дать сдачи. Другие мальчишки уже заперты в культуре бесконечного насилия и перерастут её годам к двадцати пяти, но ты дорастёшь до неё только к пятнадцати, и выберешь эту культуру единственной возможной.
[indent] Ты ведь это имеешь в виду, Чарльз Бартон?
[indent]  [indent] Или ты просто настолько тупой?
Ещё один, почти хирургический взгляд.  Удавка серого воротничка рубашки, Карле хочется её затянуть, цвет выглядит просто отвратительно. Свитер ощущается таким же неуместным. Почему все мужчины, что попадают к ней на сеанс так ужасны? Аж да, они же конченые. Чарльз нервный. Дёрганный. Костяшки сбиты. сутулиться. Он почти не смотрит на неё, а если и смотрит то хуже чем зверь, которого гнали по лесу добрые сутки. Думает, что он тут самый большой волк. Клацает в её сторону зубами. Вот только Карла уже знает, видит. Ему нужно совсем не много, поплакаться, принять горячий душ, проспаться. Но это конечно же совсем не мужской способ решения проблемы. Хорошие, особенные мальчики не признают своих ошибок, они делают их нормой для остальных. Об этом можно было бы даже поговорить. В этом определённо стоило бы поковыряться с тем самым любопытством ребёнка, отрывающего жукам лапки. Если бы он был в этом заинтересован хоть сколько нибудь. Мучить насекомых намного интересней, когда они об этом просят. А Чарли... он видимо не понял её с первого раза. Видимо ему нужно время подумать.
- У вас тяжелая работа. - Где-то в конце предложения теряется его имя. Карла проглатывает, букву за буквой, оставляя себе первый крохотный сувенир. - Я наслышана о службе в бюро. Но знаете, никогда не думала что всё настолько... Жестоко? - Внимательный взгляд, ну же, помоги ей, она подобрала нужное слово? - Как часто ваши коллеги применяют к вам физическую силу?
[indent] Замешательство? Это было бы очень кстати. Карла прекрасно понимает, что сам Чарли от коллег если и отхватывает, то только выговоры в личное дело, да направление к специалистам вроде неё. Бюро это в первую очередь бюрократический аппарат, и если он и хочет кого-то унизить или уничтожить, то будет действовать совсем другими методами. Методами, от которых сам Чарльз Бартон бесконечно далёк.
- Чарльз, вы меня видимо не совсем правильно поняли. - Карла чуть подаётся вперёд складывая руки на колене. - Возможно вам кажется забавным или уместным пытаться вводить меня в какое-то заблуждение или тратить своё и моё время на пустую болтовню. Если так, то давайте разойдёмся прямо сегодня. Если для вас действительно является нормой бить коллег на рабочем месте, то мне стоит вас направить к несколько другому специалисту. Там вас сразу же назначат медикаментозное лечение. Бюро скорее всего будет разочаровано такими результатами, но что поделать. Такова жизнь.
[indent] Обеспокоенная искренность. Пристальный взгляд. Ровное дыхание. Карла звучит почти искренни.
- Знаете. Давайте договоримся вот как. На сегодня мы закончим, но - конечно всегда есть но, - мой вопрос касательно причин вашего поступка. Оставим его к следующему сеансу. Надеюсь вы подумаете над ответом и всем этим. - Неопределённый взмах руками. Пусть сам решает над чем именно ему предстоит думать. - Так что предлагаю встретиться через неделю, когда вы уже взвесите все за и против. Если я смущаю вас как специалист - вдруг ты неотёсанная дубина - или мой пол, - грязный сексист -  мой возраст, - старая рухлядь - сообщите сразу. Вероятно кто-то из моих коллег подойдёт вам куда  больше. Вы здесь пациент. И ваш комфорт важнее всего.   
[indent] В кабинете повисает молчание. Что там происходит в твоей растрёпанной голове Чарли? Она почти слышит как заскрипели шестерёнки, которые так долго находились без движения. В глазах злость, отвращение, смирение. Карле почти смешно. Его переполняет горячая ярость, укуси и тёплый сок, отдающий железом потечёт по подбородку. Но она держится. Ещё успеет.
- Увидимся через неделю. Чарли.

+4

9

Она не цепляется за слова о семье, что же, поклон в ноги, целовать ручки и всё вот такое, да? Спасибо, что не растоптала, хотя я дал тебе шанс? Барни не знает  как ему реагировать. Пожалуй, стоит признать, что он опешил.
   Но нельзя давать слабину, больше не. Она всё равно схватит его за глотку. А Барни знает - глотка всегда слабое место. У каждого животного своё - у волков глотка. И у Барни Бартона, кажется, тоже. Только, разве что, метафорически. Всё из головы.
   Люди любят повторять это как аксиому - "все проблемы из головы". И лишь часть из них на самом деле знают о чем говорят. Остальные лишь повторяют как заведённые болванчики. Бла. Бла. Бла.
  Вся жизнь состоит из этих "бла бла бла". Бартон свои мастерский, с навыками фокусника-аса, только магией рук и никакого мошенничества, обращает свои "бла бла" в "блять блять". Наверное потому, что жизнь для него иначе и не текла.
  Вечно какая-то жопа. Вечно какие-то проблемы из которых надо с героически-стоическим видом выбираться. Вечно что-то, что заставляет шевелиться.
   Он понимает - не умеет сдавать позиции. С самого детства вбилось в голову - отступишь - оступишься. Как летать на трапеции под куполом. Шаг в сторону. Только один неловкий шаг и всё. Тебя нет.
  С такой жизнью многие бы захотели расстаться, наверное. Но он не может. Просто не может. Как будто для него всё ещё есть где-то вечно испытывающие, любопытные голубые глаза младшего брата. Который следит, который повторяет. Которому нужно показывать пример.
   Вот только это - ложь. Он уже слишком давно один, чтобы вообще помнить о том, что на нём когда-либо была подобная ответственность. Слишком. А всё цепляется. Не отпускает. Как единственный спасательный круг, который держит его на поверхности.
  Карла задаёт вопросы, вопросы, вопросы. Это, конечно, её работа, но Барни устал. Отчётливо понимает, что устал от происходящего. Ему опостылел этот разговор, ему надоело изворачиваться, пытаться казаться кем-то.
  В этом, наверное и суть. Он слышал же поговорку - долго лгать утомительно, обязательно оступишься. Но его работа - лгать. Он столько раз работал под прикрытием, что странно, что он вообще помнит как его зовут на самом деле. Ему странно устать сейчас. Сколько прошло времени?
   Часы услужливо показывают, что всего где-то половина сеанса. А он уже выжат как лимон, он уже может думать лишь о сигарете. А лучше трёх, подряд.
- Нет, ко мне - никто. Я один там такой. Бешеная псина, паршивая овца. Зовите как хотите. - Пожимает плечами. Его за такое умение и брали на работу. За умение делать людям больно эффективно. За умение контролировать и осёдлывать это нечеловеческое чувство ярости. И, разгоняясь, бить по тем, на кого указывало государство, аппарат, бюро, начальство. Мальчик для битья. Не тот, которого бьют, но тот который бьёт. Всех всё устраивало.
   Это-то и бесит больше всего. Заводит с половины оборота. Вся эта ситуация кажется абсурдной, если вспоминать на какие операции его отправляли. Абсурдной, если вспоминать вербовку. Абсолютно комичной, если учитывать сколько лет он проработал на контору, прежде чем его вновь выпнули пытаться "вылечиться".
  Разве кто-то вылечит его от той жизни, что случилась? Ведь именно от жизни он стал вот таким. Дёрганный, бесящийся от любого звука, который не попадает в тональность. Даже его апатия, которая приключалась с ним с завидной регулярностью, и та - последствия жизни. Будь он другим - пережил бы он всё это? Будь он другим, покладистым, мягким, вежливым со всеми - чтобы тогда было вокруг?
  Наверное, есть такая вероятность, что у него была бы семья. Барни иногда думал завести длительные отношения, но это всегда грозило закончиться новыми проблемами, новыми головными болями. Новыми претензиями на его счёт.
  Он уже слишком устал собирать камни в своём огороде.
   Едкое, колкое, как клеймо на лбу от раскалённой кочерги "Такова жизнь". Чёрта с два. Такая жизнь не у каждого. Даже не у каждого третьего. Даже тут, в бюро, где куда не плюнь - поехавший. Нормальные такую службу не выбирают. Тут у людей полные букеты - от безобидных ОКР, когда они пересчитывают ручки в стаканчиках и бесятся, что число не чётное, до ПТСР заслуженного на месте или полученное до, но благодаря военной карьере. Ломанные. Битые. Жизнью, людьми, друг другом. Нормальные люди в таких местах - редкость, и работа быстро всё расставляет по своим местам. Только и слышно, что хруст хрупких косточек и чужих позвоночников. Машина перемалывает тебя. Система никогда не щадит. Ей это просто не выгодно.
  Конченым некуда податься. Их приняли тут и они будут выгрызать всё, что могут, всех, кого могут. Лишь бы остаться при месте, где они нужны. Чарльз - такой же. Ему нужно быть нужным.
  Не стало брата - стала армия, не стало её - война. Потом - академия. Теперь - только работа и есть. Поэтому он тут. Позволяет унижать себя. Копаться в себе.
  Она это чувствует. Знает. У неё есть власть и она пользуется ею, не забывая тыкать его носом, как нашкодившую псину. Ей нравится это. Барни видит, в мелких деталях, в том, что она не произносит. В том, что она не делает. Эта игра искусна. Филигранна, практически. Она мастер, Барни определенно аплодирует ей стоя. Будь он чуть тупее, чем есть, не приучись он везде искать подвох, подтон, подтекст - это всё бы прошло мимо, наверное. Было бы грустно. Всё же Доктор Софен талантлива, она заслуживала похвалы, признания.
  Но он не может позволить ей растоптать остатки его жизни.
Карла навязывает правила. Что же, ему не сложно поиграть ещё. Может, даже, он выспится перед следующим сеансом. Придёт свежее, сможет говорить более открыто. Хотя забывать о том, что перед ним - хищник - никак нельзя. Она выцарапает ему глаза, вскроет брюхо, а потом вытрет руки о его же рубаху и не по морщась выставит вон, всучив в руки бумажку о том, что он не пригоден для работы. И это, он уверен, доставит ей удовольствие.
   Она незамысловато попрекает его во всех смертных грехах, думая, что ко всему прочему Бартона можно ещё и в шовинисты записать, ну так, чтобы не мелочиться. Барни не может сдержать хмыканье. Потому, что тут - впервые, пожалуй - мимо. Он знал множество умных женщин. Старше себя. Младше себя. Физически слабее, и наоборот. Ему плевать. Лишь бы человек не дерьмовый был. А дерьмовые люди вне зависимости от пола.
   Софен не друг ему. Это на тысячу процентов ясно. Она строит из себя очень многое. Что ей не всё равно, и наверное, это прописано в этике. Ей же есть дело до этики, верно?
  Но он может её уважать. Да, это не сложно, у неё очень острые зубы, и адамантиевый хребет в такой компактной и миловидной оболочке. Барни уважал таких людей, даже когда ни были против него. Тут - тоже сможет.
- Если можно, я попросил бы вас перенести сеанс на послеобеденное время. Если вас это, конечно, не затруднит, доктор. - краткое, прежде чем встать с дивана. Капитуляция перед безвыходным положением? Может и так. А может - тактическое отступление, чтобы вернуться с новыми силами. Барни и сам ещё в себе не разобрался.
   Она ещё не начала вскрывать его старые раны, а он уже успел запутаться. Перспектива на будущее не выглядит радужно, но выхода ему не оставили. Что отвратительно. Но не в первый раз.
 
***

   Неделя проходит вязко, вяло. На работе допускают только до бумажек, косо смотрит юнец, огребший, что не удивительно, но почему-то до зуда в кулаках - бесит.
   Снова эта дверь. Снова чуть раньше назначенного, в этот раз с кружкой кофе. По иронии или нет - со вкусом клубники, как когда-то плеснула на него одна знаменитая русская шпионка. Не потому, что он любит клубнику, но потому что внезапно захотелось. А ещё он понадеялся, что так от него не будет слишком пахнуть табаком.
  В кожаной куртке блокнот с вопросами, на которые он всё искал ответ. Подготовленная домашка, если можно так выразиться. Футболка с какой-то пост-ироничной надписью, на которую ему, на деле плевать, старые джинсы, которые не порвались на коленях лишь чудом, плюс небритость - и секретарю в приёмной приходится ещё раз внимательно посмотреть на его пропуск. Не похоже, ага, знаю, но глаза, посмотрите на глаза. Разве ещё у кого-то могут быть настолько заёбанные глаза, милочка?
  Прежде чем открыть дверь вынимает снова блокнот, смотрит в него пристально. И выбрасывает к чёртовой матери.
- Добрый день, доктор Софен. Надеюсь, что сегодня я буду достаточно послушным мальчиком и вы не выставите меня раньше времени, - звучит так же глупо, как и было в голове, но - плевать. Он состоит из этих глупостей. Пропитан ими. Если она хочет откровенности, если это то, что позволит ему остаться при работе - да пожалуйста. Ему не сложно. - Я, кстати, подумал о том, что вы спрашивали. Я ударил его потому, что он меня задел там, где никто чужой не имел права. Потому что есть мир, есть я, и есть то, куда миру нельзя.

+4

10

[indent] Перенести сеанс на послеобеденное время. Закурить в кабинете. Быть менее формальной. Держать при себе бумажные салфетки. Предложить чай или кофе. Принести стакан воды. Конечно можно. Не проблем. Легко. Всегда. Обязательно. Она уже. Они пациенты. Им можно всё. Раздевать её глазами во время сеанса. Испачкать своей дешевой косметикой новый диван в приёмной. Вылить кофе на её пиджак. Звонить в три часа ночи. Конечно Чарльз. Тебе конечно же можно перенести сеанс на послеобеденное время.
- Конечно, это не проблема. - Она понимающе кивает уже ему в спину. Ей придётся подвинуть половину сеансов только для того, что бы выбить ему окно. Но что поделать. Бюро всегда в приоритете. - До свидания, Чарльз. Надеюсь увидимся через неделю.
Ему уже всё равно. Он уже хромой трусцой сбежал из её кабинета в поисках кислорода. Он в ужасе. Он не понимает что происходит. Он обязательно придёт к ней снова. Только сейчас её губы уродует улыбка. Чарли страшно. Чарли больно. Последнее что осталось у Чарли это его грязное, слабое, сломанное и измученное естество и Карла обязательно отнимет у него это. Аккуратно, с хирургической точностью вырвет его жалкое трепыхающееся сердечко из клетки рёбер. Или может быть она просто грубо проломит грудину, так, что косточки осколками войдут в лёгкие и ещё сорок минут он будет захлёбываться собственной кровью. Надкуси и по подбородку потечет горячий сок. Карле это нужно. Она этого хочет. Карла говорит себе что ей просто скучно. Что агент федерального бюро расследований слишком ценная мошка что бы не насадить его на иголку и не приколоть к бархату, рядом с куда более благородными особями, за окрасом которых скрываются не более чем бабочки капустницы. Тишину кабинета разрывает щелчок диктофона. Запись кончилась.
***
[indent] Карла поправляет широкий воротник светлого свитера. Сегодня менее формально. Никаких узких юбок, рубашек, костюмов. После обеда, всё должно быть расслаблено, лениво, просто. В кабинете будто бы светлее, всего-то и нужно было - раздернуть шторы и пустит в помещение солнце. Старый трюк. Освещение, солнце, самые простые способы манипулировать человеческим настроением. Десять минут назад от неё ушел очередной клерк, ненавидящий своего боса, свою работу, свою мать и жизнь в целом. В другое время. В другом месте. Он давно бы уже сиганул вниз, скорее всего с моста. Почему-то именно прыжки с моста кажутся Карле наиболее поэтичными, словно в них есть какая-то возвышенность, одухотворённость.  Но не сейчас, когда за её плечом так нервно мнётся бюро, так и норовя сунуть длинный нос в личные дела сотрудников, которых они без особого разбора отправляют к ней. Скучных, однообразных, таких похожих на Чарльза Бартонов сотрудников.
[indent] Кстати. Нет.
- Чарльз, добрый день. - Он слишком стремительный, хочет выглядеть расслабленным, но явно собран, что лисица перед прыжком. Глупый, всё никак не примет, что правила этой игры диктует она.
[indent] Карла садиться напротив уже когда он начинает смято пересказывать ей строки глупого сочинения, над которым он думал всю неделю. Вот так вот сразу начинает с самого основного. Никаких прелюдий, никаких разговоров о том, как прошла его неделя, как он чувствовал себя после прошлого сеанса. Это разочаровывает. У жука всё ещё оставалась пара лапок и отрывать их хотелось как-то помедленнее. Он же тем временем сам лез под скальпель и практически рвал собственные жилы, лишая себя возможность сбежать, при этом думая, что это его способ защиты. Лучшая защита это конечно же нападение, вот только когда нападают обычно не вешают красные маячки на свои болевые точки.
[indent]  [indent]  [indent] ...не будем тратить время...
Он уверен, что если быстро вывалит на неё мятый ответ, над которым думал всю неделю, то они закончат с этим как можно быстрее. Будто если она поймёт куда бить, то это всё закончиться намного быстрее. К счастью, у Карлы были несколько другие планы.
- Что ж, прежде чем мы начнём, хочу сказать, что я очень рада вас сегодня видеть. - Одно единственное слово. Она произносит его по другому. Едва уловимые интонации, дрожь. Это всё просто кажется. Никак не комментирует его решение быть хорошим мальчиком, разве что чуть сужает глаза в более внимательном взгляде. - И раз уж вы хотите сразу преступить к вопросам, которые остались с прошлого сеанса, - последняя возможность капитуляции, -  давайте тогда сразу и разберём ваш ответ, над которым вы несомненно думали целую неделю. - В голосе конечно же совсем нет насмешки. - Вы говорите что есть вы и есть весь остальной мир.  Звучит  так, словно вы сознательно выстраиваете дистанцию не только от посторонних, но вообще от всех. Изолируете себя от любых социальных связей. - Это хорошо. Одиноких никто не ищет. Никто не пытается их вытащить из омута.

+4

11

[indent]  Кабинет ощущается по-другому. Что-то неуловимое, что-то изменилось, хотя натренированный глаз понимает, что за прошлый сеанс он настолько ко всему приморгался, что ничего нового точно нет здесь. Он даже может с точностью до сантиметра положить диктофон на то место, куда Доктор Софен складывала его в прошлый раз. Она просто создаёт такую ауру, открыте шторы, иначе одета. Улыбается.
  Но холод, на коже под курткой мурашки и волосы дыбом - его не обманешь так просто. Провести за нос, усыпить паранойю его не выйдет так просто. Барни буквально кожей чувствует, что здесь всё идёт не так.
  Он не знает как "так". Не тешит себя наивными мыслями о том, что всё понимает, всё знает. Нет, он ни хера не знает.
  У Барни есть понимание о своей работе, о ещё парочке смежных сфер деятельности. И, конечно же, он до сих пор помнит как работает сраный цирк, армия и академия. Как "правильно" у психологов - он не знает. Фильмы, книжки - это всё фикции. Чужой опыт.
   Собственный опыт у Бартона всегда был каким-то скомканным, оборванным, ему всегда удавалось уйти нетронутым. Всегда.
  Софен проникает под кожу, игры её такие же тонкие, как едва уловимый аромат её духов в комнате. Она вся и тут и нет. Её ничего не касается, пока она сама этого не захочет.
  Это, стоит признать, талант.
Но Барни не нравится, что она тренирует свой талант на нём. Быть подопытной крысой ему не нравится. Быть тем, кого рассматривают под микроскопом, скармливая ложь за ложью и выжидая реакцию. Потому что Барни не любил делать что-то напоказ. Потому, наверное, и не прижился в цирке так, как Клинт. Потому и сбежал. Был всегда тем, чья работа не видна. Если можно прикрыться и сказать, что это не ты - вот там Барни место.
  Потому он первым всегда соглашался на работу под прикрытием. Потому никогда не испытывал проблем с тем, чтобы дистанцировать себя настоящего от того образа, который был нужен Бюро для той или иной работы. Он делал это всю свою жизнь.
  Он скрывал себя ото всех. Так было проще. Так было полезнее, удобнее. Не больно.
  Карла вынимает его из его футляра. Выставляет под палящее солнце, и если навстречу несётся машина, чтобы его сбить - он даже не увидит этого из-за слишком яркого света вокруг.
  Не комфортно.
  Слова, слова, слова. Барни вслушивается в её слова и понимает - ей смешно от его потуг. А это уже именно жалкие потуги показать, что он хозяин положения, что он всё ещё имеет власть.
  Но ложь. Обоим ясная. Но отказаться от неё Барни сложно. Слишком сложно признать, что он в первый же день потерял контроль. Потерял управление и его заносит, заносит туда, откуда он сам может уже и не выбраться.
  Софен не подаст ему руки - только пачкаться и маникюр портить. Ему придётся ползти по битому стеклу и грязи самостоятельно. Если вообще будут силы ползти после такого крушения, конечно.
  - Изоляция это не всегда плохо. Она может и спасать. - Пожимает плечами, стягивая с себя наконец куртку и укладывая себе на колени. За ней можно спрятать сжимающиеся до побеления кулаки, если будет такая необходимость. А ощущение того, что необходимость будет - не проходит. - Я слышал, что это стандартная реакция у сирот. Ну, от прошлых специалистов. У нас всех почти поголовно проблемы с доверием. С желанием раскрываться людям. Рассказывать то, какие мы есть на самом деле.
  Барни обобщает. Это не он такой. Они все такие. Он глаза не видел других из стада "они", но готов в него вписаться, чтобы прикрыть свой собственный тыл. Готов прикрыться чужими телами, чтобы избежать этого расстрела. Всё просто - выживают сильнейшие. А сильнейшие не всегда те, кто рвёт глотку и доказывает правоту. Сильнейшие это и те, кто иногда умеют мимикрировать, скрываться, казаться слабым. Если ты будешь слишком громким - всегда найдется тот, кто решит тебя заткнуть. Не всегда нужно идти напролом. Не всегда нужно стоять до последнего.
  Эта истина сложная. Она далась ему не сразу. Она вбивалась в него годами. Она всегда была рядом - нужно было лишь присмотреться, лишь приложить усилия и осмыслить. Но никогда не хватало на это времени, терпения. А когда наконец произошло - Барни был, мягко говоря, удивлён. Это не то, что со всех сторон кричат в умных книжках, показывают с экранов, это то, что скрывают. То, о чём не принято говорить. Но то, что на самом деле работает.
- По-моему это логично, что когда тебя добрую часть жизни обманывают, вводят в заблуждение, используют - ты перестаёшь верить людям. - пожимает плечами вновь. Это же просто. Это же логично. - Вот серьезно, давайте забудем про ... - он почти сказал "про все ваши заумные учения", но осёкся, поймав на себе взгляд, острый будто бритва. Она ждёт, ждёт очередной осечки, или очередной глупости. Он чувствует, что только что увернулся от пули, нужно взвесить слова, нужно думать, прежде чем говорить. Нужно. - Забудем про сирот даже. Не важно. Если вас всегда обвешивали в одном магазине - чисто на подсознательном уровне, вы же будете сравнивать все следующие магазины с тем самым? И ждать того же подвоха, верно? Я к тому, что такая реакция не самое странное, что могло произойти со мной. Ну и я просто не люблю людей, да. - Хмыкает, опираясь наконец спиной на спинку диванчика. - Животные лучше. Добрее. Честнее. Не скрывают мотивы. Не лгут. Их верность не покупается деньгами, не может быть лживой. Они есть. А есть ты. Просто. Люблю, когда всё просто.
  Поэтому ему тут - в этой комнате - сложно. Тяжело даже. Тут всё покрыто смыслами, каждый жест выдаёт что-то, каждая интонация, пауза, заминка. Это всё - информация. Та, которую он щедро вываливает о себе в чужие руки и не может абсолютно ничего с этим сделать. И его это откровенно говоря бесит.
  Вздыхает, набирая полные лёгкие воздуха. Он ещё не зол, ещё нет, но близко. И это ни чем хорошим, конечно же, не грозит.

+4

12

[indent] Карла улыбается. Искренни. Её откровенно забавляет тот факт, что он сам заводит разговор о животных. Щенок, которого всю жизнь шпыняли и тушили об него сигареты вырос не в озлобленную агрессивную псину, а в хитрую дворняжку, что умеет стащить кусок колбасы с прилавка, что ловко убегает от ловчих по крохотным тропинкам парка, что теряется из виду стоит только моргнуть и что никогда не даётся в руки, даже если в них зажат сочный кусок мяса. Такие как Чарльз никогда не принимают то, что достаётся им легко и без труда, они просто не верят в то, что что-то хорошее в жизни можно просто вот так запросто взять, они выбивают собственным потом и кровью даже самую малость, они хитрят и ищут обходные пути даже если входная дверь открыта на распашку. И стоит загнать такую дворняжку в угол, она не будет кусать тебя до самого последнего конца, она будет метаться и искать хотя бы крохотную лазейку что бы сбежать. Бартон сраный параноик, который видит врагов даже в собственном отражении, но он не кидается на них в лобовую, он пытается обойти из и воткнуть нож в самую спину, чуть левее позвоночника, так, что бы лезвие легко прошло между рёбер. И он наверняка хорош в этом, когда дело не касается его самого. Он наверняка удивительно живучий и изворотливый тип, который сохранит себе жизнь даже когда все вокруг будут корчиться в предсмертной агонии захлёбываясь кровью. Это почти заслуживает уважения. Это почти сближает их в каком-то фундаментальном смысле. Вот только Чарли не хватает одной маленькой детальки - желания принять своё прошлое и себя, отпустив детские глупые обиды и нормы морали, которые навязывает поп культура. Чарльз Бартон ровняет себя с грязью и мудаками всего мира лишь для того, что бы судорожно умываться жалостью к себе, а не для того, что бы сразу поставить точку и двигаться дальше. Если ты мудак, то подбери сопли и начни жить в своё мудацкое удовольствие, а если нет, то хватит прибедняться, напрягись и попробуй стать человеком получше. Ему же так отчаянно хочется быть хорошим и при этом не прикладывать для этого хоть сколько нибудь усилий, что даже самое примитивное сходство в основе основ сходит на нет.
- Держать дистанцию это вполне естественно, особенно после того, как переживаешь болезненный опыт. - Понимающий кивок, ай-ай, Чарли, не хорошо прятаться за чужими телами, но ты ведь иначе и не умеешь? - Для этого не обязательно быть сиротой или систематически получать травмы. - Даже не думай, что она позволит тебе увести разговор на кривую дорожку обобщений. - Потерпевший кораблекрушение боится тихой воды. Это нормально. - Да, тебе не послышалось, она только что назвала твои реакции нормальными. Справляйся с этим. - Но нас сейчас интересуете конкретно вы, Чарльз. Какой травмирующий опыт, или сумма опытов привели вас в мой кабинет.
[indent] Вся твоя жизнь, всё что с тобой происходило, всё что ты делал, всё что ты думал, всё это вело тебя именно сюда, на этот чертов диван, в цепкие руки этой самой женщины. Ты сам загнал себя сюда. Ты сам сейчас будешь медленно, тупыми крохотными ножичками срезать с себя кожу сантиметр за сантиметром, что бы продемонстрировать ей насколько же все догадки были правильными - кровь вперемешку с гнилью и грязью, вот что у тебя под кожей. И в эту грязь и гниль она влезет своими аккуратными пальчиками, не боясь испортить идеальный французский маникюр. Она без отвращения будет там рыться, что бы в самом конце сжать во внезапно сильных ладошках пульсирующее сердце.
- Давайте обсудим подробнее тот случай с вашим коллегой. - Она сидит напротив, едва подаётся вперёд, ближе к нему, ловит взгляд, цепляется за него, вынуждает остановиться, сконцентрироваться на чем-то одном. Ну же, дорогой, хватит петлять зайцем, только себя загонишь и издохнешь в мыле. - Что именно тогда произошло. Как вы запомнили этот день?
[indent] Признавайся в чем твои болевые точки, обведи их маркером и позволь ей небрежно тыкать туда пальчиком, что бы с восторженным удовольствием смотреть на то, как твоё лицо кривиться в гримасе боли, на то как медленно ты привыкаешь к её присутствию и ноющее, зудящее чувство становиться привычным. Это просто часть лечения, всего лишь терапия. Где-то внутри себя Карла хищно облизывается, предвкушая свежую кровь на кончике языка.

+4

13

[indent] Вдох, моргнуть, за этот миг напрячься, собрать мышцы в одну натянутую струну, собрать это напряжение и... отпустить на выдохе. Не передать куда-то, отчаянно ударяя, не разбить, не выругаться, даже не запереться внутри.
[indent] Он выдыхает, шумно, сдувается будто воздушный шарик. Будто бы надеется, что можно выдохнуть настолько сильно, чтобы больше уже никогда не вдыхать. Не мучиться. Но не срабатывает. Легче не становится. Проще не становится. Он не понимает мгновенно как ему выбираться из этой жопы. Он не понимает, как можно закончить эту пытку. Не видит выхода в конце тоннеля собственной жизни.
[indent] Он будто бы застрял в эхо-камере, и всё, что слышно - это этот голос, красивый, конечно же, но слова, эти слова - последнее, чего ему хочется слышать. Последнее, чем он хотел бы заниматься это высказываться на те темы, на которые она заставляет его говорить. Её "пожалеть" - это очередной раз ткнуть туда, где не приятно. Её "сочувствовать" - это вынуть кишки на свежий воздух проветриться. И плевать, что он при этом подохнет, захлёбываясь собственной кровью и желчью.
   Барни выдыхает, взъерошивая рыжие волосы ещё больше, чем до этого, как будто они хоть когда-то у него были в порядке, когда он не на работе. Как будто ему вообще было дело до того, как он выглядит. Как будто ему хотелось кому-либо нравиться. Будто бы он нравился сам себе.
  Пауза, наверное, затягивается слишком. Мисс Софен смотрит на него внимательно, изучающе, выжидает. Он заглядывает ей прямо в глаза, впервые не испытывая при этом неловкости. Впервые. Он чувствует, что его сейчас сталкивают со ступеньки, лишают равновесия и он валится, кубарем, катится к ярости, которую отрицает, которую в себе ненавидит. Которая уничтожила его мир, даже не успев заложить основание.
- Я рос в семье, где драться было нормой. Другого примера не видел. Ублюдок избивал всех нас - мать, меня, младшего брата. Тот даже слух потерял. А потом ублюдок сдох. И мать за собой протащил. Оставив меня с мелким засранцем на руках, на попечение приютов. Приёмные семьи точно такие же - мудаки с властью. Мудаки, которые считают себя спасителями. Ублюдки, которые верят, что им всё сойдёт с рук. И, знаете, сходит. - запрокидывает голову на спинку дивана, жалея, что нельзя закурить, нервно теребит нос, за неимением в пальцах привычной сигареты. - Дай человеку власть - и ты сразу же узнаешь кто он такой. Не факт, правда, что переживёшь. Знаете?
   Замолкает вновь, потирая переносицу. У него были командиры - такие же мудаки при власти. Унижали парнишек младших, поощряли издевательства и утверждали, что это это помогает "сплотить коллектив".  У него был в начальниках ублюдок, который не умел быть начальником, умел только быть занозой в заднице и поощрял доносы.
   Барни видел огромное количество мудаков в своей жизни. Никому из них не сочувствовал, не сопереживал, даже если с ними случалось плохое (а на войне ни с кем хорошего и не случалось). Но понимал прекрасно - он сам такой же. Глубоко внутри. А может, не так уж и глубоко, как ему бы хотелось.
   Он ублюдок. Мудак. Сволочь и предатель. Он бросил родного брата на произвол судьбы. Просто потому, что ему самому так было удобнее.
   Барни положа руку на сердце может сказать, что, в какой-то момент, когда он понял, что Клинта всё же не будет около него в армии - вздохнул спокойно. Потому, что ответственности стало меньше. Потому, что он наконец перестал отвечать за кого-то, кроме себя. Он мог больше не рвать себя на части в попытках достать эту самую пресловутую "нормальную жизнь", которую обещал когда-то Клинту, закутывая его в одеяло и удерживая мешок с замороженным брокколи у его разбитого глаза. Он больше мог не прятать свою тоску по матери. Потому, что он любил её всё же, но не мог себе позволить быть слабым при Клинте. Клинт не мог видеть его таким, не должен. Потому что у Клинта кроме него никого не было. Нужно было быть сильным, не смотря ни на что, вопреки всему, во имя. Сломаться внутри, но ни за что, никогда, ни при каких условиях, не показывать снаружи. Это тот зарок, который он себе давал. И с которым жил, пока не оставил Клинта в цирке.
   Это тот зарок, который определял его личность долгое время. А потом... Потом Барни понял, что понятия не имеет кто он. Кто он без Клинта. Кто он без этого зарока.
   Он уже не умел показывать, что ему больно. Но уже и не мог сдерживаться.
  Он совсем разучился беспокоиться о других, но не переживать - не мог тоже. Он сам оторвал себя от младшего брата, а без него жить так и не научился. Без него так и остался никем.
- Он сказал, что видел моего брата по телеку. Обозвал его как-то, я уже не вспомню как. Да и мне не важно было. Шуточки про дебелизм, цирк, - знаете, они всегда одинаковые. Я рос с этим говном, я работал, и стоило хоть где-то выскочить информации о том, что я в цирке долгое время жил и работал - всегда находится такой умник, который решает, что достаточно остроумен. - голову перекладывает себе на правое плечо и вновь находит её глаза, чтобы посмотреть в них. Голубые. Как у матери. Даже забавно, если бы не ощущение отвратительного опустошения. Её глаза такие же холодные, как те, из глубин памяти. Как те, что принадлежали женщине, которая и взяла с него обещание всегда помогать Клинту, всегда защищать его. Сама не зная, что проклинает Барни этим. Эти глаза. Он помнит, как закрывал их, когда его привели на опознание. Потому что вести было больше некого - она одна была. А Гарольд подох около неё. Только братья и остались, а Клинт слишком маленький был. Его не потащили. Его пожалели. Барни его пожалел.
- Там же, как раз, меня и научили - если ты позволяешь ругательствам приземлиться на тебя - ты от них никогда не отмоешься больше. А вот если ты приложишь немного усилий - человек посягнувший это сделать, сам тебе жопу вылижет. - пожимает плечами. Он не мог сказать, что жил по этому принципу. Наверное. Но иногда... - Я вырос в то, что я так ненавидел. Я - тот самый мудак с властью, мисс Софен. Я. Я то, чего я избегал. То, что я мечтал уничтожить. Избавиться. Очистить. А теперь - сколько не мойся, сколько не спонсируй домишки-приюты, сколько не ходи на исповеди - всё одно, всё похуям. Хотя я и не верю в исправление. Нет такого, что ты делаешь добро и это обнуляет все твои проёбы. Это сказки. А мы же не дети.

+4

14

Он заглядывает ей в глаза. Голодно, ищуще, дразняще, кричаще.
[indent] Вот он я, вот моё сердце, вот моя печень, вот всё что у меня было и есть. Моя боль, мои страхи, вся моя грязь. Я сам и есть эта грязь. Карла сглатывает, будто бы набирает в грудь воздуха и только после этого позволяет себе нырнуть в этот взгляд, больше похожий на ледяную, мутную, талую воду, лишенную какого либо вкуса или запаха. Чарли весь как эта талая вода. Его глаза светлые, грязно-серые, больше похожие на тяжелое небо Нью-Йорка готовящееся в любой момент окропить многоэтажки осенней моросью, но так и не решающееся разродиться живительной влагой. Его лицо, сухое, испещренное вязью мелких морщинок, не столько возрастных, сколько пренебрежительных, усталых, между светлых, почти белёсых бровей давно залегла тревожная складка. Чарли слишком много хмуриться. Высветленный беспокойной работой, привыкший быть незаметным серым пятном, что сливается с бетонным городом, стыдясь обратить на себя внимание даже собственной семьи, он надеется, что не_добрый_доктор точно так же не увидеть в нём ничего особенного, просто серая клякса на модном чистеньком диване в её кабинете. И только сейчас, окончательно убедившись в полной несостоятельности привычной тактики и стратегии он разбегается только для того, что бы прыгнуть в омут, надеясь, что он хотя бы зацепит её брызгами. Он так отчаянно ныряет, совершенно не понимая, что она сама и есть тот самый омут, уже ждущий его на самом дне, готовый успокоить прохладой, убаюкать прикосновениями мягких щекочущих водорослей, что закроют его глаза не давая смотреть по сторонам, спрятать в иле, что забьёт его уши не давая слышать кого-то кроме неё... Карла почти видит того напуганного и брошенного мальчишку, невинность которого разлетается брызгами крови по белоснежной скатерти.
[indent] Смерть родителей как избавление. Как высшая точка блага и счастья, которая только возможна в их жизнях. Её свобода звучит как тяжелое дыхание, кашель и хрипы из под подушки, она пахнет открытой газовой камфоркой, она шумит трещащими в пламени стенами, она выглядит как обгорелый труп, ногти и волосы которого расплавились в первые двадцать минут пожара. Карла никогда не закрывала глаза собственной матери, потому что закрывать уже было нечего. Свобода Чарли звучит как свистящие шины, как женский крик, как звон лобового стекла разлетающегося дождём по проезжей части, как глухое уханье тяжелого тела, что падает на асфальт. Она пахнет бензином и дешевой выпивкой по два доллара за бутылку, почти что керосин. То, чего принято стыдиться, счастье от смерти горячо любимой семьи, в них проросло бесстыдным древом, дающим плоды познания, вот только Чарли от чего-то трусливо стыдился своего знания, словно в нём было что-то действительно грязное, постыдное. Словно понимать что прав тот у кого власть, было чем-то аморальным. Словно для тех, кто всю жизнь только и видел как услужливо унижаются другие, вынужденные существовать на убогие подачки, желать быть чем-то, кем-то большим было аморальным или уродливым. Словно желать не думать ни о ком кроме себя было ещё большим пороком, чем желать смерти людям, которых учили звать папой и мамой. Она чуть подаётся вперед, наклоняет голову на бок. Ничего необычного, просто засиделась в одной позе. Просто его так интересно слушать. Она совсем не хочет вцепиться в одну единственную скудную мысль зубами, что бы долго и мучительно вытягивать из него все внутренности, только ради того, что бы совсем не художественно разложить их на операционном столе. Чарли, посмотри какой же ты уродливый внутри, дрянной мальчишка, тебе должно быть стыдно перед собственной матушкой. В тебе же нет ничего хорошего, кроме разве что её любви.
- Знаете, Чарльз, - она ловит его взгляд словно бы невзначай, словно совсем не замечает его ищущих глаз, - не все могут быть хорошими братьями.
[indent] Всё тонко выверено. Каждое слово будто бы по учебнику. Мы все неидеальным, мы все не можем быть просто хорошими, мы все порой делаем ошибки. Это должно звучать так. Должно. Так пишут во всех дурацких умных книжках. Так рассказывают на нудных лекциях. Так очевидно применяют на практике. Но почему-то это ощущается совсем по другому. Закрой глаза и её тонкие пальчики изящно зачерпнут грязи, что ты так бережно прятал в собственной груди и так аккуратно, почти ласково очертит этой грязью линию твоих же узких губ, которыми ты так стыдливо произносишь какие-то глупости.
- В юности мы часто даём себе обещания не стать теми, кем становимся когда вырастаем. - Вкрадчивое вступление, почти безразличное к его судьбе и реакции оно становиться куда более личным немногим позже. - Но на то вроде как мы и взрослеем, что бы начинать понимать, почему кто-то так себя вёл, что бы не оправдываться не перед кем. - Каждое слово как по учебнику, в них совсем нет никакой провокации, она совсем не пытается поощрить злоупотребление властью и желание контролировать чью-то жизнь.

Отредактировано Karla Sofen (06.05.20 21:27:54)

+3

15

[indent] Не все могут. Ха. Не все. Уж точно не вы, мистер Бартон. - читается между строк, выдаётся ему в лицо. Распишись в получении, признай, что ты и сам это понимал и без её слов. Просто сдайся. Давай же, расклейся.
   Он бы и правда распался, не на атомы, как после щелчка, а просто на составляющие, на гнилые, дурно пахнущие составляющие собственной жизни. Вот тут, в этом углу - паранойя, которая выработалась ещё до работы на Бюро, а тут укоренилась в сознании как единственно верная и возможная вещь, которая позволяет выживать. В противоположном углу - самоуничижение, вскрывает тупыми пассатижами грудную клетку, чтобы дать дорогу отчаянию. Ещё  парочка менее важных и интересных деталек - а за сим и конец. Нет Барни Бартона. Есть наборы вещиц.
  Наборы из того, что лучше бы не существовало, тем более - в комплекте друг с другом, тем более - в одном человеке.
  Но существует. Но порицается обществом. Людьми. Работой.
Мир вокруг, не радужный, поганый и мерзкий не меньше чем он сам внутри, скалится щербатой улыбкой и хриплым от выхлопных газов и алкоголя с наркотиками голосом просит - Бля, братан, таким вот быть не нужно, такой вот ты мне не нравишься. И это забавно. Потому что - все такие же. Кто-то больше, кто-то - чуть меньше.
   Интересно, если копнуть, если поддеть защитный панцирь изо льда и отстраненности - она - тоже?
  Барни старается зацепиться за эту идею. Найти новую фиксацию, не думать о себе, нет, нельзя сейчас думать о себе. Это проигрыш. Признание поражения и рытьё собственной могилы. А он не готов, не хочет. Ему в земле с червями будет не то, что не по себе - не та компания, хотя, конечно, средний уровень айкью, как говорится, общий в своей двузначности.
   Нет, он вздыхает с ухмылкой на губах. Не каждый. Занятно. Очень занятно.
  Кого же ты предала, что с такой уверенностью бросаешь такие слова? Закрепить, отшлифовать. Повесить в рамочку и жить этой мыслью. До следующего раза, а он, о, боги, конечно же будет. Конечно же будет ещё сеанс. А может и ещё. Пока ей не надоест. Пока она не выскоблит весь костный мозг из его костей, не вытащит наружу всех демонов, и не запрёт его с ними наедине.
   К следующему разу ему нужно быть готовым. Он знает о ней лишь то, что говорили в Бюро. Но как много знает о ней Бюро? Нужно копать, нужно рыть. Нужно.
  Он ищейка. И сейчас, если в нём горит этот инстинкт, а это инстинкт, а не банальное желание напакостить в ответ, утверждает он сам себе - то нужно действовать. Чутьё, интуиция, инстинкт - можно называть по-разному, суть всегда одна. Он чувствует, что-то не ладное и всегда находит этому подтверждение.
   Барни вздыхает вновь, позволяя самому себе эту минутку покоя, хотя бы мнимого, хотя бы лишь показушного. Если поверит в то, что спокоен и сам - может реально успокоится? Ему это нужно. Эта идея, эта мысль - копать под неё. Вытащить её скелеты, вытащить её грязь. Эта мысль окатывает его как ледяной душ, даёт глоток необходимой свободы в этой душной комнате, где из него вьют верёвки и он не может этого запретить.
  У каждого человека есть свои рычаги влияния. У неё - власть над его работой. И потому, зная, что он здесь останется ни смотря ни на что - она ведёт себя вот так.
   Наверное, любой другой человек не увидел бы тут никакой проблемы - всё по уставу, всё по правилам, всё как положено.
  Есть человек с проблемой - закрытый ублюдочный больной, который не желает проблему решать. И есть врач, который пытается разговорить пациента, выяснить в чём дело, разобраться. Пытается помочь.
  Наверное, так и должно быть. Наверное. Барни не знал.
   Его походы к врачам подобного толка были краткими, он не пускает к себе - они не настаивают.
  Софен не просто настаивает, Софен прошибает все барьеры, проникая туда, куда он сам себе запрещает смотреть. Она вынимает из него душу, которой и так по поверьям у рыжих не существует. Софен не щадит его.
  Ни его чувств, их она вообще отрицает, ни его чувства собственного достоинства, оно для неё не больше, чем коврик под дверью - вытерла ноги  прошла дальше, забыв о том, что на нём яркими крупными буквами написано "НЕ ВХОДИ, УБЬЁТ". Ей плевать.
   И она плюет. Прямо в его душу. Ядом. Всё внутри шипит, сворачивается от болезненной агонии, съеживается и ссыхается, или растворяется от кислоты чужих острых слов. Она не церемонится. Не с ним, наверное.
  Другие пациенты у неё переживают тоже самое? Барни уже просто интересно. Один ли он такой подопытный, один ли он такой "счастливчик"?
  А она не заканчивает, она лишь разгоняется в своём "марафоне". Название ему явно "Доведи Бартона до белого каления". Ей, наверное, интересно, жахнет он или сломается тихонько где-то внутри. Взорвётся ли этот шарик с яростью, если ткнуть его тонкой иголкой - или отпружинит толстая оболочка? Она проверяет как далеко можно зайти. Как многое можно себе позволять.
  Барни понимает это просто потому, что вёл допросы. Потому что иногда ситуация заставляла его самого вот так же размашисто ступать по чужим нервам, чтобы добиться чего-либо.
  И если он добивался от людей правды, информации, всего того, что помогало ему лучше делать его собственную работу. То зачем это ей? Чего она хочет от его ярости? Адреналина?
    Она вообще хоть что-то чувствует сама, а не за чужой счёт? Бартону теперь интересно. Ему кажется, что это всё настолько глубокая игра, что он всё ещё не разглядел всех мотивов, всех чужих ходов. Ему становится интересно.
   За интерес можно зацепиться. За интересом можно спрятаться, зализать собственные ранения, вправить кости, которые она вероломно выкручивала своими тонкими и на вид хрупкими ручками.
   Она - хищник. Он запомнил это себе с первой встречи. И в этой воде их разговоров уже не осталось ничего чистого - всё в его крови. Но и он не травоядное, ей не стоит этого забывать, заигрываясь с добычей. Кровавая ярость заставляет животных делать удивительные, поистине невозможные вещи.
  Волки отгрызают себе лапы, чтобы выбраться из капканов. Барни предпочтёт перегрызть сначала глотку тому, кто придёт этот капкан проверять. А потом уже можно и свою лапу. Главное - сосредоточиться на выживании. А уж что-что, а это он умел. В этом он был сраный профи. Нападай ещё, Карла, мне нравится.
- Взрослеем, да не все, сами понимаете. Я как улитка - ношу на себе домик из собственных ошибок. Люблю, знаете ли, их. Рассматриваю каждый день. Любуюсь. Всё же сам, своими руками. Без чужой на то помощи. - улыбается, даже не злобно, даже по-человечески. - Мне вообще до вас, никто помощь и не пытался нормально оказать.
   Это ещё не капкан от него. Это даже не угроза. Не попытка заигрывать, в отчаянном жесте спасти собственную шкуру. Это послание разряда - я вижу тебя насквозь, как и ты меня.

+3

16

[indent] Его улыбка электрическим разрядом пронзает тело. Карла ощущает предательский рой возбужденных мурашек, скользнувших под воротник рубашки, ниже ключиц, под самую грудь. Чарльз Бартон растягивает каждое слово пристально наблюдая за её реакцией, позволяя себе взгляд ещё не насмешливый, но полный уверенности и странного вызова. Не заметить невозможно. Дразниться? Нет, не то. На это ему просто не хватит дерзости. Голодная дворняжка слишком запуганна, слишком осторожна, шарахается от каждого резкого движения и жмется к полу пряча незащищенное пузо когда слышит хлопки праздничных фейерверков, чужой праздник ни что иное как персональное страдание. Угроза? Не в коем случае. Совсем не из тех кто раскидывается словами и чувствами, Чарли человек дела, он предпочитает пускать в ход руки, даже когда простота взаимодействия словами через рот кажется очевидной, даже когда применение физической силы граничит с нарушением закона, даже когда одним легким взмахом руки он в щепки разносит всё, что до этого так бережно собирал, вгоняя в натруженные пальцы занозы. Осторожный зверёк робко пробует лапкой воду и завороженно наблюдает за кругами, разбежавшимися по воде, мурашками, скользнувших под воротник рубашки.
[indent] Карла улыбается, смеётся, искренни, некрасиво обнажая самые десны, некрасивую щербинку, что говорят приносит удачу. В конце она неловко отводит взгляд и прячет всё ещё приподнятые уголки губ в ладошке. Простите, это так не этично.
- Извините, это... - Неопределённый жест рукой, не подразумевающий под собой ничего конкретного, придумай сам, что тебе больше понравиться в контексте ситуации. - Я очень рада что вы понимаете, что я хочу вам помочь.
[indent] Карла не знает, хотела ли она вообще когда нибудь помочь хоть кому-нибудь. Сколько лет прошло с момента получения диплома, защиты докторской, первой практики? Было ли это далеко настолько, что казалось чьей-то чужой, бесконечно посторонней и совсем не родной жизнью? Комната её родителей пахнет вычурной чистотой, её белоснежная рубашка всё ещё горячая от недавней глажки и пахнет отбеливателем, мать ушла на очередную работу ещё несколько часов назад оставив на плите уже давно остывшую кашу и милую записку с пожеланием хорошего дня. Карла переезжает в общежитие колледжа одна. Она вообще всё всегда делает одна. Так намного проще, не нужно ни перед кем оправдываться, не нужно ждать удара в спину. Рассчитывать стоит только на себя, ведь кавалерия не придёт. Она заселиться в общежитие одна, под косые взгляды будущих сокурсников. Соседка по комнате начнёт её раздражать через несколько часов. Студенты, одна половина которых жаждет с научной жадностью рассматривать под микроскопом чужие болячки, что бы в итоге мелким почерком выскребать очередные псевдонаучные теории не имеющие ни к жизни ни к психиатрии никакого отношения, а другая корчит из себя святых, чьи платья измазаны грязью непонимания со стороны окружающих, что жаждут помогать всем и каждому, спасать детей от токсичных родителей, вытягивать избитых жен из крепких лап их тираничных мужей, были от неё, пришедшей сюда за силой и властью так бесконечно далеки, что Софен словно разговаривала с ними на разных языках. Была ли где-то там, в пылу её личных страстей и амбиций огонёк, хотя бы крошечная искра желания спасти пускай одну единственную, но всё таки душу? В тёмных глазах Доктора Самсона сияет светлая надежда, она почти заразительна, Карла почти верит, что возможность сделать чужую жизнь лучше сможет сделать лучше не её саму, но хотя бы малую толику жизни. Ощущение чуждое. Дикое. Непривычное.
[indent] Во взгляде светлых глаз Чарльза Бартона совсем нет света. В них даже нет блеска. Лишь мутная вода, дотронешься до которой и в один миг испачкаешься в иле, который всё никак не уляжется на дно потому что воды эти бесконечно сотрясают внутренние бури и штормы, ведомые одному лишь хозяину этих грязных озёр. Никакого спасения, ни для себя, ни для других. Это так знакомо. Понятно. Почти так близко. Вот только вода эта отдаёт бесконечным самобичеванием, отвращением к самому себе, к ней, ко всему миру. Разочаровывает.
- Мы это не то что с нами случилось, а то что мы с собой сделали. - Карла чуть наклоняет голову в сторону, словно пытаясь посмотреть на него под другим углом. - Так что Чарльз, мы все носим с собой эти ракушки. Но приятно слышать, что вы это хотя бы понимаете. - Он подводит черту, ясно даёт понять, что у него тоже есть пара тузов в рукаве, что он тот зверь, который не даст так просто загнать себя в угол и закидать камнями, что он будет сопротивляться. Это почти забавно, словно он действительно сможет с ней тягаться, словно сам верит, в то, что есть хоть какие-то шансы выйти из этого кабинета целым, не оставляя раз в неделю в этих так приятно светлых стенах кусочки себя, что с каждым разом становяться всё больше и больше, кусочки из которых Карла после вылепит его заново, по своему разумению и желаниям. Чарльз Бартон, ты готов стать лучшей версией себя по мнению Карлы Софен? - Готовы к домашнему заданию на следующую наделю? - Карла ободряюще улыбается и всматривается в его лицо. Правила игры становятся всё более очевидными и он видимо уже согласен вступить в эту партию в качестве полноценного игрока, а не просто пешки или того хуже, разменной монетки. - Я хочу что бы вы выделили три самых важных для вас события в вашей жизни. Это может быть что угодно, важно не постороннее восприятие, не статусность этих событий для окружающих, а то, насколько сильно они повлияли на вас. - Карла так вызывающе открыта для удара, так заманчиво подставляет лицо, грудь, тонкую шею и покатые плечи. То, что принято принимать за откровенность и дружелюбие у неё не более чем провокация и насмешливый вызов. - Буду рада видеть вас черед неделю, Чарльз.

+3

17

[indent] Домашнее задание. Важное событие. Барни усмехается, слегка, кивает, проявляя вежливость. О, мисс Софен, вы не поверите, вы задали мне больше задания на дом, чем это. Но обо всём потом, обо всём - позже. Пока - достаточно, пока ему отчаянно нужна сигарета и поесть.
  Проснувшийся внутри голод как сигнал - этот раунд окончился ничьёй. Игра лишь входит в своё русло. И ему нужно как можно скорее научиться блефовать или хотя бы завести достойные карты в свои руки.
- Да, хорошо, я подготовлюсь. - кратко, по делу, без лишних ужимок и бравад - они ему надоели до отвратительного. Поднимается с дивана и предлагает правую руку для рукопожатия. Равные. Он докажет ей, что он ей не игрушка, и зубки острые сточить и обломать можно и об его бессердечность, о его толстокожесть непробиваемого остолопа и бывшего деревенщины. - До следующего сеанса, доктор Софен.
   Она называет его по имени, и это бесит каким-то не ясным и неимоверным образом. Слава богам или кому там принято молиться и просить защиты, что она не знает о "Барни". Нельзя давать ей это в руки. Нельзя.
   Внутри пробегает тысяча и одна картинка того, как она использует это имя, как её голос меняется, фальшивый, покрытый этой показушной заботой, неприкрытый сарказм, и в глазах, в этих голубых глазах, от которых веет льдом и холодностью, из-за которых он уверен, что это ей доставляет непередаваемое удовольствие - всё это издевательство. Она смотрит на него так насмешливо. Она точно знает - она лучше него, и не даст ему никогда забыть об этом.
   С его рук уже давно не смывается полностью кровь. Он привык. Он привыкает вообще ко всему, что его окружает - рано или поздно. И к ней, наверное, найдёт способ привыкнуть. Но это его раздражает. Она - его раздражает.
  Разум - одна сплошная болевая точка. За последние пару лет его выводили из себя чаще, чем он бы того хотел, а теперь, когда появился человек, который хочет окончательно довести его до ручки - в нём просто не остаётся толком сил для того, чтобы давать отпор, для того, чтобы оставаться самим собой, а не ломать хребет в попытке угодить. Угодить обществу, которое плевало на него с самого его рождения. Угодить стране, которая выкинула его на войну, когда ему было дай бог 21 год, заставляя убивать людей, на которых они тыкали пальцами. Угодить ей.
   Он не хочет угождать ей. Даже для создания видимости. Он не хочет подстраиваться под неё. Не хочет. Не хочет, чёрт его подери!
Покидает кабинет, старается делать это не спешно, старается  сохранить видимость спокойствия, а у самого рука в кармане куртки стиснута в кулак до боли и побеления костяшек, пальцы сводит от напряжения мышц.
   Перейти улицу, закурить, и посмотреть в окно, вычислить нужное - не так уже и сложно, у него паранойя и опыт военной подготовки снайпера - запомнить крыло, этаж и просчитать нужное занимает какие-то доли секунды. Она стоит в кабинете, разглядеть смотрит ли в окно или нет - сложно. А он - смотрит. Затягивается, как будто не курил последний год, а не какой-то там час. Улыбается сам себе, разворачивается резко, на пятках, и уходит.
  Телефон из кармана достаёт быстро, набирает номер знакомого информатора. Очередной мужик, который остался ему должен по гроб жизни. Очередная заблудшая овца, которую он когда-то очень удачно наставил на путь истинный.
- Привет, Дон, слушай, мне нужно всё, абсолютно всё, что ты сможешь мне дать на некую Карлу Софен. Да. Вообще всё. С соплячества по наши дни. Да, ты правильно понял. - пепел стряхивает в очередную Нью-Йоркскую лужу. - М, скажем так, и для работы и не совсем. Не боись, ты же знаешь, я профессионал, Дон.
   Когда данные приходят, спустя три дня, Барни уже изнывает от скуки дома, потому что на работу всё ещё не пускают. Но вот, на почте появляется заветное письмо, и мужчина чувствует тот самый азарт, когда находит внутри и правда всю информацию, какую только можно. Он зачитывается, делает выписки. Проводит перекрёстный поиск по всем другим именам, что встречаются в деле.
   Среди её знакомых нет тех, кто значится в базах данных ФБР, но иного он и не ожидал - иначе бы её и не взяли на эту работу. Но глаза цепляются за другое. Вот она - та самая ниточка, та самая деталь, из которой можно сплести верёвку и на ней же вздёрнуть весь этот творящийся вздор.
   Бартон смотрит на часы - семь. Ещё не слишком поздно, но работа уже, кажется, окончена. Надевает чистую рубашку, старая добрая куртка и джинсы. Внимательно вчитывается в адрес, который указан как домашний. Нужно нанести визит ей, а то вдруг, за кутерьмой других пациентов Карла уже о нём забыла?
    До нужного места из дома он добирается на метро, потом квартал пешком. В доме её не горит свет, значит ещё не вернулась. Что же, не плохо, столкнуться на улице - проще, столкнуться на улице это практически невинно. Гораздо невиннее, чем если бы он припёрся прямо под её дверь. Ведь если прийти к ней прямо - она может вызвать полицию, а ему этого не нужно. Это слишком рано. Их отношения ещё не настолько серьезные, чтобы вовлекать органы правопорядка.
   Неподалёку от здания виднеется магазинчик, район вообще ну очень приличный. Что, в общем-то, не удивительно - она не плохо зарабатывает, очевидно, и может позволить себе жить в подобном месте. Интересно, как часто тут случаются грабежи? Изнасилования? А наркотиками торгуют, или лишь принимают уставшие богачи в перманентной депрессии от ничего не делания?
  Барни не рос на улицах, он рос на ферме, но его жизнь при этом не особо отличалась от той, которую активно демонстрируют в кино, когда показывают ребятню из неблагополучных районов. Отличаясь лишь с размашистым штрихом в виде побега из приюта и цирка.
  Он закуривает уже пятую за сегодня. Медленно шествует вниз по улице к магазину. Ничем не примечательный мужик прогуливается, не привлекая ни чьего внимания, пока он сам осматривает всё вокруг себя, надеясь не пропустить белокурую стерву, которая пыталась схватить его своими когтями за глотку и вытрясти душу. Что же, теперь Барни понимает её игру ещё лучше, чем в первый день. Теперь ему понятнее её мотивы. Улыбка сама расползается на губах. Шире она становится лишь когда он замечает её внутри того самого магазинчика. Отлично, просто чудесно. Недокуренная сигарета приземляется в мусорку, а он, напустив на себя привычный уже вид заебавшегося жизнью мужика, который устал и от работы и от всего остального, заходит внутрь.
  Взять в руки корзинку для продуктов, скинуть туда питьевой йогурт, коробку хлопьев, лимон и коробку с десятком яиц. Упаковка бекона. И вот, он случайно наталкивается на неё в отделе с алкоголем.
- О, простите. - чешет обритую голову. Затем изображает искреннее удивление. - Мисс Софен, добрый вечер! Какая неожиданность встретить вас тут! - улыбка на губах, осторожная, вежливая. Ему пока не зачем скалить зубы. Пока.
   Ключевое во всём этом - пока. А пока - он внимательно следит за её реакцией.

+3

18

[indent] Выходные. Их у Карлы нет. Издержки профессии и производства, при котором ты постоянно находишься на связи с людьми у которых уже давно выработалась определённая совсем не здоровая привязанность к тебе, больше походящая на злую зависимость от взгляда и голоса, о которой совсем никто не просил и которая не приносит совсем никакого удовольствия уже никому, даже ей самой. Раньше это было почти весело, снова и снова науськивать глупеньких песиков служить, приносить палку, бесконечно пополнять счет в банке, спрашивать совета, что куда больше походил на разрешение. Она великодушно отрывалась от просмотра сериала только ради того, что бы свести весь телефонный разговор к сухому да, под которым хрустела то ли чья-то шея, то ли купюры, в благодарность за возможность жить и дышать ещё один чертовски мучительный день. Что бы это не было в итоге результат сводился к единому - её жизнь становилась чуточку проще как минимум, при идеальном раскладе ещё и чуточку лучше, но такое, к величайшему сожалению случ [indent] алось не слишком то и часто. Хотя запросы её были не так уж и велики. Просто хорошая и комфортная жизнь, вне зависимости от хоть кого-либо. На это она уже насмотрелась. Всё детство наблюдала на услужливого отца, что был вынужден лебезить и подтирать сопли богатеньким хозяевам. Рабство не отменили, его просто завернули в более яркую и пеструю упаковку, обложили золотыми монетками и включили яркую подстветку, что бы люди сами, облизывая губы в предчувствии обладания драгоценностью просовывали головы в петли, что затянутся ошейниками, лишая не дыхания, а всего лишь свободы, которую так высоко и громко ценит великий американский народ, что с легкостью разменивает её же на телек побольше, машину побыстрее, жену помоложе или хотя бы туфли поудобнее. Семейство Софен обошлось их хозяевам в один домик для прислуги и средний ежемесячный оклад. Она всё ещё видит надменный взгляд хозяйской доченьки, которая брезгливо отдергивает руку от протянутой ей ладони для рукопожатия. Эти глаза смотрят на неё каждый раз, когда к ней приходит кто-то с достатком хоть на цент выше среднего. Когда-то это злило и злость эта толкала людей в спину, когда они оказывались на краю подоконника. Но натура человеческая гибкая, Карла знает это как никто другой, привыкаешь ко всему. Даже к этому надменному взгляду. Сейчас она уже почти не пристрастилась к хрустящему звуку сломанных жизней, шей и конечно же свежих купюр. Это почти ещё не успело надоесть.
[indent] Её день начинается с будильника, неспешного похода в душ, чашки крепкого кофе, ленивого завтрака и бесконечных ответов на сообщения и звонки. Карла не из тех, кто любит брать работу с собой на дом, но её работа из этих, любящих ходить по пятам и навязчиво болтать тебе под руку, задавая самые глупые вопросы, которые ты даже представить себе не мог. Большинство людей жаждут что бы их жизнь находилась под контролем, так намного проще переложить ответственность за принятие единственных действительно важных решений на чужие плечи, что бы потом с пеной у рта обвинять эти самые плечи в глупости и нерационализме. Она практически удовлетворяла эту почти базовую потребность в несамостоятельности и защищенности от ответственности, если не брать в расчет забавный факт - её клиенты будут ненавидеть себя за решения которые принимает она. Кривая инверсия о которой никто не просил. Это её хобби.
[indent] Её день будет идти размеренно. Завтрак. Бесконечные разговоры. Прогулка во время которой она решит зайти в кофейню из которой так уютно играет джаз, перекусит там ещё одним крепким кофе и теплой выпечкой, крошки от которой рассыпятся по столику и даже её одежде. Я такая неловкая. Её улыбка будет слишком говорящей, какой-то папик решит что ей обязательно нужен её номер телефона. На самом деле он биржевой брокер, привычка заводить знакомства не отрываясь от обеда не самая плохая. И пусть этот вариант не самый удачный, но и не самый плохой. Одним больше, одним меньше. Визитку она выкинет в урну дальше по улице.
[indent] Её день подойдёт к концу когда она придёт в магазин недалеко от дома. Отвечать на последние за день звонки вместе с бутылкой французского вина куда приятнее чем на пару с чашкой слишком крепкого кофе. Что там ещё обычно люди берут в магазине? Она берёт пачку сигарет, фрукты, плитку шоколада. Набор не взрослого человека, но женщины, жизнь которой почти её устраивает. День удивительно размерен и спокоен, она что-то почти мурлычет себе под нос ненадолго остановившись в винном отделе. Где-то же здесь, на третей полке была та самая бутылка...
[indent]  [indent] Что?
[indent] В неё не врезаются ища спонтанной близости, но границу пересекают слишком навязчиво откровенно заявляя о своём присутствии в её жизни теперь уже будто бы на совсем. Почти угроза, на грани подарка в виде мании преследования.
- Чарльз? - Она смотрит на него своими как всегда спокойными глазами, из под тонкого льда которых ещё не вырвались монстры. Никаких вежливых улыбок. Немое недовольствие. Её работа наконец-то сама пришла к ней домой. Кому бы это могло не понравиться? Действительно. - Добрый вечер. - Её ресницы едва вздрагивают, спокойный и размеренный день на протяжении которого можно было просто быть обрывается и дергает уголки её губ в вежливой улыбке которой она обычно встречает пациентом. - Да уж, встреча крайне неожиданная.
Пристальный взгляд. Пациент который начинает следить за ней. Это уже не первый раз, но Бартон не из тех, кто будет заглядывать в её окна ради того, что бы узнать, какое бельё она предпочитает носить и в чем спать, он не будет дрочить на случайные кадры с улицы, которые подарит ему судьба, не станет писать пугающие письма и подкладывать ей под дверь. Для этого всего он слишком ненормальный. Его фиксации носят совсем другой характер и больше всего они похожи на её собственные фиксации. - Вот уж и правда внезапная неожиданность. - Уголки губ ползут выше вверх, в его голосе не звучит угрозы, но четко обозначается заявление. Посмел заявиться на её территорию, застать врасплох. Наверняка и копался в её грязном белье, к сожалению в переносном смысле. Карла ощущает, как где-то внутри напрягается одна единственная нить, что отвечает за собственную безопасность. Чарльз Бартон внезапно решил стать угрозой, как опрометчиво с его стороны. - Не знала что вы живете где-то поблизости. Так забавно.

+3

19

I am not a victim
[indent]  [indent] I'm not a fool
[indent]  [indent]  [indent]  [indent] I am not a pawn to be abused

[indent] Сценарий "случайной" встречи работает постольку-поскольку. Она достаточно умна, чтобы понимать, что это всё неспроста. Она достаточно умна, чтобы понимать и, возможно, даже знать, что Барни в этом районе не место. Иного он, на деле, от неё и не ожидает. Осведомлённость - часть и её работы. Но всё же...

[

разве тебе не страшно? скажи мне. посмотри на меня. я - тут.
ещё шаг. ещё один и ты даже не успеешь пикнуть.
скажи мне, тебе вообще бывает страшно?

]

[indent] Она как всегда выглядит безупречно. Чисто, с иголочки, и пахнет едва уловимо очевидно каким-то дорогим парфюмом с составляющими, которые Барни и в жизни-то не угадать.
   Она вся из себя - профессионализм на шпильке, всё ещё веет холодом, всё ещё непробиваемая реакция, и даже если приглядываться, если достать лупу, если выставить микроскоп - лишь на одном ударе сердца, на кратком взмахе ресниц - она меняется. Но лишь на этот крохотный миг.
   А его - недостаточно. Барни не достаточно. Это - не победа. Это даже не похоже на удовлетворение.
  Ему нужно больше. Ему нужно, чтобы она - боялась. Чтобы она поняла наконец, что не за тот хребет схватилась своими наманикюренными пальчиками, не ту жабу препарировать прилюдно собралась.
   Это всё не так.
  Она реагирует не так, как ему хочется.
  Проблема ли это? Едва.
  Бартон хмыкает, опираясь плечом на ближайшую полку, поворачиваясь к ней так, чтобы видеть получше. Чтобы не пропустить и секунды. А так же, конечно же невзначай перекрыть один из проходов к кассам. Случайно. Он же не хочет заставить её ощущать себя загнанной в ловушку?
  Он ведь не хочет, чтобы она поняла каково ему, когда она задаёт ему один за другим свои идиотские неудобные вопросы? Ведь он не хочет, чтобы она почувствовала, каково это, когда её теории [лживые домыслы] достигают самого нутра, взрываясь там осколочными, пробивая всяческую защиту, что он сумел с таким трудом нарастить на себе?
   Ведь он не хочет, чтобы его специалисту, его прекрасному доктору было не по себе, верно? Совершенно не хочет.
Мечтает.
- Нет, я был у знакомой, и решил сэкономить себе время, купить на завтрак продуктов сразу, а не таскаться от метро до магазина, а лишь потом домой. - корзинка в руках гремит легонько своим содержимым в его руке. - Машина на тех осмотре. Как и я. - очаровательная улыбка, из разряда "ну вы же понимаете о чём я, верно? смотрите какой я остроумный, смотрите, какой я правильный"

[

я могу быть нормальным
зубодробительно
ты этого от меня хочешь?

]

   Прослеживает взглядом до той полки, куда она тянулась до того, как он влез в её личное пространство. До того, как посмел потревожить королеву льда и поехавших идиотов. Властительницу суицидников и беспомощных тюфяков.
- Вино? Вот это, - он дотягивается до бутылки белого сухого, малоизвестная марка, но стоит всех тех денег, что указаны на ценнике. А на деле - и немногим больше. Хотя всё ещё - обдираловка, потому что виски - вещь куда более приятная и выгодная. - Одна из операций проходила в районе, где его производят. Виноградники загляденье. Ни слова лжи на этикетке, всё так и было. - подаёт ей в руки бутылку из тёмного зелёного стекла.
  Лёгкое, невесомое, касание к коже. Незапланированное, заставляет щуриться. Хотеть отпрянуть, отряхнуть руку, вытереть её обо что-то. Она холодная даже наощупь. Она оказывается слишком близко для него, почему-то. Почему-то кажется, что партия разыграна всё же не верно. Почему-то начинает казаться, что прямо сейчас она прикажет ему встать на колени и вылизать свои лакированные лодочки - и он это сделает.
   Почему-то во взгляде её всё ещё несгибаемая власть. Это кажется уже настолько неправильным, настолько извращённым, что Барни хочется бросить все игры в сторону, бросить пытаться намекать и шагать под её указкой на её правилах.
   Но уверенность собственная не улетучивается, наоборот скорее, перегруппируется, заставляя выпрямляться ещё больше.
- Не думал, что у вас настолько до поздна работа. Ладно мы, структурники. Никаких выходных, постоянные переработки... Зато готовим тысяча и одного клиента в ваши ручки, да, - очередная улыбочка, но уже ядовитая, гаденькая. - А вы таким уже прямо вечером приходите домой.. Это как-то не правильно. Наверное вас уже семья дома во всю заждалась, простите, что задерживаю. - отлипает от полки, делая шаг в сторону, чуть освобождая ей проход к кассе.
   Он прекрасно знает, что нет никакой семьи. Что нет никого достаточно важного, кто бы ждал её дома.
  Да и нужно ли ей это?
  Нужно ли это той, кто убивает ради развлечения? Ступает красиво, стройными ножками по осколкам чужих жизней, лишь ради забавы.
  Ей это всё - игра. Даже Барни для неё - не более чем очередное развлечение. Он видит это. Сейчас - в особенности чётко, ясно.
  Владеть информацией всё же - владеть всем и сразу. Он может разрушить её. Порушить её самые сокровенные планы, уничтожить всё то, что она так кропотливо вокруг себя сооружала. Вся её история, её легенда, её образ - правильной, заботливой, уверенной в себе. Образ врача, которому не всё равно. - всё это он по щелчку пальцев разрушит.
   Её песчаные замки падут от цунами.
   Её бумажные фантазии о лучшей жизни - сгорят до тла в пожарище его мести. Он так решил. Он решил, что ему это нужно.
    Чужое страдание не приносило ему никогда радости. Но ведь - всё должно быть впервые, верно?

+2

20

[indent] В её пространство вмешиваются нагло, бесцеремонно, так несовершенно, что в этой грубости сквозит абсолютно отточенный механизм. Хищник гонит добычу и уже знает, как именно будет хватать её за горло и как долго и сильно придётся сжимать челюсти, пока жертва трепыхается в смертельной агонии, кровью истекая по пасти абсолютно глупого животного, едут которого лишь его абсолютные инстинкты, прогнавшие через пол города, устроившие засаду. Охота лишенная смысла и цели, порожденная всего лишь уязвленным эго, она ведь и самая азартная да? Методы слишком грубые, неаккуратные, очевидные и прямолинейные. Желудок сводит от такой неаккуратности. Но Чарльз ведь и не умеет по другому. Не рассчитывает же он на короткий блиц-крик, в итоге которого она окажется у его ног, такая растрёпанная, растерянная и уничтоженная. Ну или чего ему там действительно хочется. Карла уверена что он и сам не знает. Атака как защитный механизм, пока она прицеливается и выискивает наиболее уязвимое место в и без того не слишком крепкой броне он будет отбивать по её костяному панцирю четкую дробь из очередей.
[indent] Карла улыбается куда шире, более открыто и искренне, насколько она способна быть искренней. Пробегается взглядом по его таким очевидным не покупкам для ещё более очевидного не завтрака. Хлопья, яйца, глупости. Чарльз так очевидно предпочитает на утро две сигареты и чашку крепкого кофе без сахара, который не допьёт, нужно будет уже куда-то торопиться, если не бежать, но быстрее нападать на след, вынюхивать, искать тот самый грязный след к которому можно будет припасть, судорожно выскабливать его с земли, с чужих прикосновений и остатков. Всегда в процессе, да, дорогой? Его ложь даже не отдаёт горечью правды у самого основания языка. Кривая, нелепая, несуразная, как и он весь. Они оба прекрасно знают это, но сейчас так старательно будут корчить из себя дурачков выплясывая под нестройную мелодию, что наигрывает для них злой рок, захлебывающийся в трелях иронии. Попытка выдать себя за кого-то нормального, кем ему быть не хочется до зубного скрёжета. Но вместо честного признания он начинает игру, выйти из которой не замарав руки у него не получится.
[indent] Знаешь, дорогой Чарли, всё можно было бы прекратить ещё в самом начале, после самого первого сеанса, ещё до того, как ты начал метаться из угла в угол, запертый в клетушке собственных мыслей, что не далеко ушли по скудости от твоей такой же тесной квартирки. Ты мог просто обратится к другому специалисту. Вот так просто попросить у бюро кого-то другого. Сослаться на то, что рядом с женщиной ты не можешь расслабиться. Его бы поняли, они все видели Карлу. Расслабиться рядом с ней — потерять контроль, а федералы этого не любят. Цепляться скрюченными от бесконечной бумажной волокиты они цепляются за любую возможность вернуть себе блаженное ощущение власти. А это ведь было возможно, с самого начала. Ему бы просто дали другого специалиста, никто бы не обратил на это никакого внимания. Получить желаемое всегда намного проще когда ты действительно осознаёшь чего хочешь. Бартон не хотел кого-то другого. Он до паранойи хотел Карлу. До трясущихся рук, до припадания к земле, в поисках следа из её тонкого парфюма, до навязчивого преследования в своих мыслях, а потом уже и на деле. И она улыбается этому так искренне, открыто, обнажая небольшую щербинку. Только для него. На грани вызова и интимности. Может по этому так легко идти на отчаянный контакт, к которому один из них совершенно не готов. Не стоит хвататься за лёд голыми руками.
- И вправду хороший выбор. - Она несколько секунд разглядывает бутылку, позволяя несчастному насладиться скромной похвалой. Совершенно не скрывает в голосе удивления. Конечно же от него никто не ждёт утонченного вкуса. Вообще хоть какого либо вкуса, кроме солёного, отдающего железом напоминания о недавней крови. Смотри Чарльз Бартон, ты смог произвести на неё хоть какое-то впечатление, какой же ты молодец, какой же ты способный и уникальный. Хочешь, я наклею звёздочку в твоё личное дело? - Я бы не обратила на него никакого внимания. Спасибо. - В словах почти нет никакой насмешки. Они оба знают — она говорит совсем не о вине.
[indent] Пустая болтовня, наверно он думает, что всё это звучит так невинно, просто причитания о тяжёлой судьбе женщины, что выбрала своим ремеслом спасать чужие души и лечить раны разума. По факту неприкрытая угроза. Я знаю где ты живёшь. Знаю с кем ты живёшь. Знаю когда ты возвращаешься домой. На какое-то время терпкое ощущение контроля наверняка сводит его скулы. Изменить правила игры, вывести их на новое поле. Стать полноценным участником партии. Желание, которое она могла понять. Как и совершенно другие его желания, о которых ещё не признался сам себе.
[indent] Как часто ты представляешь как твои руки всё сильнее сжимаются на её шее, которая даже сейчас выглядит как нечто совершенно невыразимое на ощупь?
[indent]  [indent] Как она хватает ртом воздух и беззвучно молит остановиться, закатывая глаза находясь на самой грани?
[indent]  [indent]  [indent] Ты почти уверен, что её кровь на вкус горькая.
[indent]  [indent] Не как та дешёвая английская дрянь, что разливали по горшкам проституткам. А как совершенное лекарство от здоровья, которым ты никогда не отличался.
[indent] Бутылка вина отправиться на кассу, вместе с пачкой сигарет, и прочей дрянью что должна была составить её ужин. Смотри дорогой, этим вечером в каком-то смысле ты будешь рядом со мной. Ты разве не этого хотел? Извращённое присутствие. Этим вечером он и вправду будет рядом с ней, бесконечно растворяясь в мыслях, постепенно становясь какой-то постоянной частью разума на ближайшие несколько дней. То, что должно быть угрозой не более чем грубый вызов и бесцеремонное заявление собственного права. Вот только делать его стоило конечно же совсем не сейчас. Глупо обнажать клыки на чужой территории, когда совершенно не готов получить под дых.
- Чарльз, - её прекрасный рот чуть кривиться когда она говорить его имя, говорит так по-особенному, - я не общаюсь с пациентами вне работы. - Твой маленький спектакль раскрыли, какой кошмар. - По этому прежде чем решите меня проводить, подумайте как следует.
[indent] Извиняющийся кивок, мне пора, было приятно поболтать, догоняй если хочешь. Петля затягивается на шее куда быстрее чем она рассчитывала. Вот только выяснить чья именно это будет шея они оба смогут далеко не сегодня. Но разве и не в этом смысл? Ответный вызов, она не боится, она предлагает тебе зайти дальше, почти протягивает руку, обозначая, что именно сейчас, раз уже готов то они могут действительно перейти на следующий уровень этой игры.

+2

21

[indent] Всё происходящее - теряет хотя бы какую-то толику интереса от него, если говорить откровенно. Если говорить ещё откровеннее - план сработал лишь на 1/2, и его этакая "полупобеда" совершенно не устраивает. Это - утешительный приз, пластиковая медалька, когда у всех вокруг - реальные кубки за реальные заслуги.
    Но отступаться - поздно. Можно додавить, донести финальным актом свою позицию, пояснить почему больше не стоит заставлять его чувствовать себя грязным, убогим, недостойным во время сеанса.
    Он справляется и без чужих слов, откровенно говоря. Ему достаточно и без того головняков и переживаний. Да, все их он хоронит как можно глубже, в надежде, что они просто рассосутся, ссохнутся от пыли, забытые навеки, под тоннами куда более насущных дел, вечных погонь, постоянных преследований.
  Он знает свою работу как дважды два. У него нет никаких проблем с тем, чтобы превозмогать усталость, у него нет никаких возражений, когда посреди дела приходится уезжать в другой штат - он кочевой. Привык так с самого юношества.
   Цирк, армия. Ничто в его жизни не обладало достаточной стабильностью, чтобы он к ней начал стремиться искренне, всей душой, а не просто потому, что так принято.
    Барни привык закапывать самого себя, как можно глубже, как можно дальше, чтобы просто двигаться, не подохнуть от груза чувства вины. Он не хочет продолжать вспоминать всё то, о чём заставляет думать его эта Софен. Она сама, кажется, не в полной мере понимает что заставляет его переживать вновь и вновь. Или...
   Да хватит, Бартон, прекрати её оправдывать. Она всё понимает, и - это ей нравится. Ты это уже понял. Давай же, смирись, что у женщины, столь напоминающей тебе мать, могут быть самые гадские помыслы, самые отвратительные идеи. Причинение боли может приносить ей искреннее и неподдельное удовольствие.
  Не она первая. Но она может стать последней. Или, точнее - он может стать последним для её игры в "доведи до суицида". С ним не пройдут те же приёмы, что и с остальными, никогда бы не смогли. А теперь, когда он знает - он знает на что обращать внимание. Ещё не все козыри на столе перед ними раскрытые. Парочку стоит пока так и оставить - в рукаве, выжидая более выгодного момента в партии.
   Барни был плох в покере, но хорош в допросах, кто-то говорил, что эти два мероприятия - похожи. Что же, вот и шанс проверить насколько.
   Хватит ли ему силы воли превозмочь этот поток льстивой лжи?  Достанет ли ему терпения переносить все эти прицельные уколы в то, самое дорогое, что у него от самого себя ещё осталось?
   Он никогда не отличался спокойствием, хотя, конечно, в сравнении с Клинтом - в Барни было терпежа побольше, но. Всё ещё, видимо, слишком мало, для того, чтобы не соваться на рожон.
    Карла озвучивает "кодекс". Не видеться с клиентами. Барни почти кривится от упоминания своего собственного полного имени, но сдерживается, ломая прямую линию обветренных губ лишь от предложения подумать как следует.
   Ведь, даже если он пойдёт следом - ничто не закончится. Всё станет лишь сложнее. Запутаннее и куда менее безопасно. Территория личного, в которое никто из не хочет никого пускать - очевидно как белый день.
  Но если он не пойдёт - он ещё больше будет похож на побитую псину, которая бежит подальше от места, где напакостила, поджав хвост между лапами так, что он аж живота касается.
    Барни не боится. Барни пытается высчитать, это тот ход, который он не подразумевал от неё. В его голове эта вся история заканчивается иначе.
   Но, было бы откровенно странно, если бы она вела себя так, как он задумал. Это было бы не правильно, лишило бы его азарта, ощущения погони, расследования. Того адреналина, на котором он и держит всё своё существование. Того адреналина, на котором и функционирует его организм, без которого жизнь - пресная череда из серого ничего.
   Так что, пожав плечами он делает шаг вслед. Веди. Как там говорят, если достаточно долго смотреть в пропасть, она скажет тебе - Иди нахуй отсюда, чего ты пялишься. Так?
   Но стоит двери магазинчика закрыться за ним, с противным прозвоном колокольчика, как мобильный в кармане начинает прозванивать. Работа. Прекрасно.
- Простите, наша служба не оставляет выходных и времени ни на что. - улыбается с ноткой виноватости, как не делал давно, пробуждая внутри себя необходимости быть чуть более убедительным, чем обычно. Он старается, посмотрите, он даже не кривит ебало от негодования.
  Лёгкий кивок головой, отойти в сторону, взять трубку и, пока очередной недоумок будет рассказывать как именно они обосрались в поимке одного из преступников, с которой Барни сняли ради "лечения", ради этих самых идиотских сеансов психотерапии, после каждого из которых он чувствует себя всё хуже и хуже, - закурить сигарету, и посмотреть вслед удаляющейся фигурке. 2:2, доктор?

+2

22

[indent] Она почти обиженно дует свои красивые губы. Игрушку увели у неё прямо из под носа. Такую драгоценную добычу вытащили прямо из пасти, когда уже практически сжала зубы на горле. Дрянная собачонка практически сама лезет к голодному хищнику и стоит тому только оскалиться, её тут же дёргают за поводок. У собачонки на шее остаются некрасивые рубцы от по-настоящему строгого ошейника, того, что зубцами внутрь, того, что не способен защитить от какого либо нападения, но так легко перережет глотку непослушной дворняге. Он припадает к телефону и разве что не прижимает уши, слушая очередные команды. Она разочарованно хмыкает. Вот значит как. Тыкаешься мордой в безразличные руки хозяина, стоит тому едва окликнуть. Не делай вид что не рад такой возможности. Стук её каблуков звучит чрезмерно раздражённо. Злиться из-за того, что не получил желаемого, когда оно практически само пришло в твои руки это нормально. Карла напоминает себе об этом. Правда напомнить себе о том, что этого самого желаемого сегодня в её меню вообще не должно было быть не получается. Это словно совсем не кстати. Это вообще не имеет никакого значение. Что действительно важно, так это то, что она всегда получает то что хочет. Это её девиз. Это её правило. Аксиома. Заповедь, впору высечь на камне, нарушать которую никто не имеет право. Даже гребенное федеральное бюро расследований. Фестиваль блядских распиздяев. Бартон его должен возглавлять, но он такой неудачник, что даже на фестивале неудачников получил бы только второе место. Карла злиться и злость эта плохо скрываема. В игре должны принимать участие только двое, вмешательство со стороны здесь просто неуместно. Ему стоит уволиться. Она не собирается делиться трофеями хоть с кем-нибудь. Она не собирается делится контролем. Ей нужно перехватить поводок. Не переживай дорогой, это даже пойдёт тебе на пользу, где-то у неё был спрятан ошейник способный не только перерезать тебе горло, но и расцарапать нёбо любому постороннему.  Карла уходит. Не оборачивается. И так прекрасно знает что ей провожают взглядом и он к сожалению не тосклив. Бартон наверняка радуется и благодарно что-то там лепечет в трубку. Ещё бы, для него этот звонок что спасительная соломинка. Карла от чего-то уверена, что если бы их не прервали, то раунд бы точно остался за ней. Словно у неё был какой-то план на этот вечер.
[indent] Словно в её квартирке уже был заготовлен самый острый ножик. Словно подоконник так любезно освобождён и там, под окном наверняка свежий асфальт. Но нет. Все ножи в её доме удивительно тупые, хотя наверняка она не знает даже этого, ни пользовалась ни одним ни разу в жизни. Готовка вполне очевидно не про неё. Места за окном тоже мягко говоря не слишком то много. Если из него выпасть, то скорее всего попадёшь на случайного пешехода. Наверно даже получиться выжить.
[indent] Вино в её бокале бликует светом. И вправду неплохой выбор. Хоть какой-то толк от кого-то столь бесполезного как Чарльз Бартон. До следующего сеанса ещё дня три. Или даже четыре. Нужно проверить записи в своём ежедневнике.  К этому сроку она точно успеет подготовиться. На этот раз наверняка вывернет его наизнанку, протащит по горячей земле, так что бы наверняка соскоблить это извиняющееся выражение лица. Не переживай дорогой, у неё весьма богатый арсенал, так что сойти с этого поезда не выйдет, даже если ты прыгнешь перед ним на рельсы. Карла сама решает, когда выкидывать игрушки. Обычно, когда они едва успевают наскучить. Куклы, слишком одинаковые, слишком ладные и податливые, заводные болванчики, некрасиво танцующие свой неритмичный вальс под звучную мелодию её голоса. Она практически уверена, что с танцами у Бартона плохо и исправлять это он не собирается. В лучшем случае некрасиво покрутится вокруг себя стоя на задних лапах. Это будет очаровательно, но Карла от чего-то злиться и раздражённо опрокидывает в себя остатки вина, тут же небрежно ставя его в раковину. Ножка возмущённо хрустит, в подтверждение этому обозначается трещиной.  Это уже слишком, где там её руководство по медитации.
[indent] Три дня проходят в мучительном ожидании, признавать которое Карла отказывается. Она просто давно не готовилась к сеансам. Давно не открывала учебники. Давно не переслушивала записи бессед с пациентом. Снова и снова.  ... припиздывать не привычно с первых минут знакомства... Стоп. Пометка. Ненормативная лексика как способ установить комфортную для себя дистанцию. Вы знаете, Док... Фамильярное отношение, попытка занизить её статус в собственных глаза, приуменьшить значимость всего происходящего.
[indent] ... я же душка.
Карла криво улыбается. Ещё какая. Умиленные девицы не дают прохода, а в расписании ни одного окошка, сплошные встречи с дорогими друзьями. Словно тебя и вправду кто-то любит.
[indent]  Я ударил одного из новеньких. Ударил его сильно.
Ну да. Грубая сила. Этого у тебя не отнимешь. Последнее средство, к которому приходиться прибегать слишком часто, просто потому, что в действенность других методов уже давно не веришь. Ты по этому так тяжело дышишь при каждой их встрече? Приятное возбуждение хоть какой-то интеллектуальной деятельности и эмоциональных реакций?
[indent] как это бывает. С нами, конченными.
С нами. Ей становится почти жаль глупого мальчишку, который так старательно пытается вписаться в норму, но к своим сорока с лишним годам уже почти смирился с тем, что выходит как-то ну совсем поганенько, остаётся только смириться, признать собственную никчёмность и лишь иногда, уже из давно выученной привычки пробовать влезть в неподходящую форму. Глупый. Норма создана не для нас, как ты говоришь конченых. Это звучит даже не обидно, хотя конечно же должно. Неважно как обозначать девиацию, в норму она от этого всё равно не впишется, так что это всего лишь грязное, вульгарное слово. Карла в любом случае слишком хорошо понимает о чем именно он говорит в этот момент. Был бы ты поумнее Чарли Бартон то тоже обязательно понял бы и давно перестал сопротивляться. Но к собственному счастью ты достаточно глуп и имеешь слишком скудную фантазию, в купе с моральными ориентирами из фильмов про плохих-хороших полицейских. Повезло, не задаёшься так быстро.
[indent] Три дня странного ожидания. Карле кажется, что даже её внутренние монологи звучат его голосом. Все записи стоит выкинуть к чертям собачьим. Сдать на переработку как примерной и сознательной потребительные. Но это уже после. Сначала они закончит с Бартоном.
Карла делает глоток воды и тут же облизывает пересохшие губы, ровно за секунду, до того, как заскрипит входная дверь, оповещая о том, что отсчёт пошел.
- Чарльз, добрый день. - Она ставит стакан на подоконник и подождав когда он сядет, устраивается напротив. С виду расслаблена, разве только коленки слишком плотни прижаты друг к другу.

+2

23

[icon]https://i.imgur.com/NyRGKm4.png[/icon][indent] Проигрыш. Фатальный [собирай свои кишки с асфальта, подотрись своим эго, запихни все внутренности на место и заставь себя шагать так, будто ничего не произошло].
  Но разве бывают другие? Не в его жизни, кажется.
Он свыкся. Так он повторяет себе, когда закуривает и кладёт трубку посреди чужого предложения заехать на работу в наступающую ночь и заполнить бумажки, чтобы помочь "тем оперативникам, которые всё ещё могут выходить на задания". Ага, разбежался и триста бумажек заполнил, за себя и за вон того парня, обязательно. Он же известен своим самаритянским поведением, не так ли?
   Какие характеристики приходят вам в голову, когда вы слышите фамилию Бартон?
колкий, юркий, без мыла влезет в любую задницу и, обя-сука-зательно, выберется из любой передряги, даже когда думаешь, что это уже не реально
Про Барни ли это? Ему всегда казалось, что это лишь про Клинта. Про его умопомрачительную улыбочку, за которую, наверное в кровать полегла не одна девушка модельной внешности, и за что они же все кричали, что ненавидят его, и хлопали дверями и ударяли по лицу.
  Барни всегда был про
выживет любой ценой. и заставит вас пожалеть о том, что ему такой шанс дали
    Он не стесняется этого. Кажется, даже слишком, наверное поэтому ему никогда и не дадут повышения - слишком грязный, не ухоженный и пропитан кровью от и до. Прошлое его рода имеет свойство больно кусать за жопу, когда добираешься до каких-то хоть сколько-нибудь важных и весомых рангов.
  Однако - именно прошлое его плана - позволяет ему быть полезным для Бюро. Быть тем, кто приносит головы на блюдечках с разного рода каёмочками. Его держат за это - никто не сомневается. Он не питал иллюзий ещё с того момента как получил приглашение на обучение, кажется.
   Психологические проверки для такого рода работы - не редкость. Кто в Америке любит давать оружие психопатам, верно?
Армия с 18 равняется придавленной в край собственной воле. Война, которую он застал в свои еле-еле 20 и которую пережил, в отличие от многих своих сослуживцев равняется живучести и удаче. То, что не спился и не сторчался из-за ПТСР - психической стабильности.
  Да таких как Барни они должны отрывать у системы с руками, тем более в плюс ему то, что семьи у него толком нет. Что там какой-то младший брат, которого он оставил?
   Оставил же. Да и ради чего? Военной карьеры! Вот он - идеальный патриот своей страны. Идеальный кандидат на продолжение династий пушечного мяса, безмозглых болванчиков, которые кивают на каждый приказ, а потом так же кивают на военных трибуналах, когда то, что делало прошлое руководство - больше не совпадало с политикой нового, или нужно было кого-то прилюдно выставить козлом отпущения.
   Они пускают слюни, когда у них нет задачи, помирают морально без работы, бесполезные в бытовой гражданской жизни.
Их таких - сотни. Тысячи. Сотни тысяч.
   Барни приняли за одного из таких. За тупое животное натасканное на насилие, которое испытывает форменную радость от подобного рода работы.
   Промахнулись?
Кому угодно вслух он скажет - да. Но там, внутри, где есть что-то на подобие душонки, которых, пускай у рыжих и нет, но, он знает - он всё это. Всё то, что нужно режиму, и немного больше.
   Его думалка ещё не полностью атрофировалась, и, поэтому-то, наверное, его зацепила вся эта история с Софен.
Потому-то, он и затеял эту войну. В ту, очередную, которую ему навязали сверху, а он сначала впихнул голову в петлю, а лишь затем осознал во что именно влез.
   Пути назад нет, только если башку не захочется оторвать.
А ему как бы хочется. Но не в ущерб тому, что у нормальных людей может называться чувство собственного достоинства.
Потому-то он и не совершил какой-нибудь акт суицида по молодухе.
В 16 не вскрылся с мелким на руках как раз таки из-за мелкого на руках. В 18 из-за дедовщины и унижения в армии - потому что понял, что сдаваться это хуйня собачья, а хуйня собачья ему не нравилась. В 22, увидев как в мешок упаковали самого близкого к званию "друг", Барни не наложил на себя руки тупо из-за шока, кажется. В 30, когда после многочисленных операций по поимке, по поиску доказательной базы - из-под обвинения улизнул ублюдок, буквально душегуб, Барни не спился до синих чертей потому, что поставил себе цель найти как всё-таки поймать ублюдка вновь.
   В свои нынешние 45 Барни не вскрывается потому что... А какой уже смысл?
Принцип "хуже уже сука некуда" имеет своего амбассадора и лицо бренда - Барни Бартона.
   А потом появляется Карла Софен. Карла Софен и её чистые голубые глаза. Её осветлённые природой ли или химией волосы. Её безэмоциональная холодность. Её методичное желание заставить его жалеть о собственном существовании. Её всё.
   Тут-то Барни понимает, что со дна его жизни нахуй постучали. С ноги. Вынеся все петли, кроме одной - удавки, на которой ему предлагают торжественно закончиться как человеку и личности одновременно.
   Прелестно, не правда ли?
Утро перед сеансом напоминает поход на казнь - ты стараешься оттянуть неизбежное, хотя прекрасно знаешь - не выйдет. Совсем. Никак.
   Завтрак в горло не лезет, так что ограничивается лишь кофе и сигаретой и похрену как там от него будет пахнуть. Небрежная небритость трёх дней, комфортная одежда и сраный блокнотик с карандашом. Издёвка. Правда, он так и не решил над кем из них, если быть честным.
   Ассистент говорит "вас ожидают", а Бартон ни на миг не сомневается - да, ждут. Как главное блюдо. Как гвоздь программы. Той, в которой в конце герой сходит с ума.
- Добрый день, доктор Софен. - вежливая улыбка, минимум фамильярности. Пока. Так можно повременить с атаками. Подчеркнуть дистанцию, которую они решили блюсти. Ведь так - правильно, верно? Зубодробительно по кодексу, по этике, по всему тому, на что на самом деле они оба кладут причинные места.
   Но в игре - хороши любые средства. Тем более, когда игра идёт на твоё собственное благополучие.
- События, да? Сразу с них начнём или вы хотите узнать что мне снилось? Марк жаловался мне, что его специалист заставляет вести дневник сновидений. - усаживается на диванчик, привычно уже закидывая ногу на ногу, а руки устраивая на спинке.

Отредактировано Charles Barton (30.03.21 19:06:23)

+2

24

[indent] Так странно. Сейчас, в этой реальности, когда Чарльз перед ней взаправду его голос звучит совсем по другому. Не так как на плёнке. Даже интонации словно другие. Карла замечает это сразу же. Она сама делает точно так же - играет голосом, пробует, эксперементирует, прощупывает границы и болевые точки. Интерес, который у неё вызывает подобная перемена можно почти назвать научным. Он понимает что делает? Это бессознательная попытка защититься или же намеренная игра? Ерунда, Бартон не настолько умён, это они выяснили ещё кажется в первые десять минут терапии. Глупый мужлан с рефлексами ищейки, такой даже с пойманной добычей играться не станет, сожмёт зубы на горле, затреплет и принесёт хозяину заискивающе виляя хвостом. Смотрите какой я молодец. Хороший блять мальчик. Тебе же так хочется им быть, да, Чарли? Чего же ты тогда сопротивляешься, перестань рычать и ткнись уже мокрым носом в её прохладную руку, дай застегнуть на шее строгий ошейник, тебе не пойдёт, но это не имеет значение. Ладно, для разнообразия оскорбительно зарычи, выдай что-то новенькое, покажи, насколько ты на грани... Но нет, вместо этого предельная вежливость, отстранённость. Словно не было никаких не случайных случайностей,  словно она совсем не знает, что за ней следят, словно не было грубого нарушения границ.
И з д е в а т е л ь с т в о .
[indent]Не может быть. Ему по статусу не положено. Она просто слышит, то что хочет слышать, мерит его своими же методами. Ну да, они ведь так похожи. Уголок её губ брезгливо дёргается. Вопрос зачем остаётся не озвученным. Она хочет. Зачем-то ей нужен Чарльз, но четко сформулировать зачем пока не удаётся. Простое развлечение зашло слишком далеко. Хотя бы один из них должен это осознавать. Влажный блеск в глазах Чарльза в их прошлую встречу любезно перекладывает всю ответственность на неё. Бартон подыгрывает ей с азартом охотника и только ей решать, когда это должно остановиться. Приятно.
- Дневник сновидений? - Вкрадчиво, осторожно, забираясь под обложку того самого дневника, выполненную из его собственной кожи. - Занятно. - Хотела бы она иметь доступ к тому, что Чарльз Бартон видит во сне? Управлять его кошмарами, проникать в сокровенные фантазии, будить холодным потом и сбившимся дыханием от того ужаса, что приснился, смущать и сбивать столку, растворяясь в воспоминаниях с первыми глотками утреннего кофе, оседая мутью на самом дне подсознания, что бы позже вновь вернуться, стоит ему только закрыть глаза. Звучит заманчиво, но у карлы свои методы и чужие сны она предпочитает не наблюдать со стороны, а быть их частью. Частью снов Бартона Карла уже стала. Она в этом более чем уверена. - Если считаете нужным, если хотите. - Никакого давления, здесь всё исключительно по обоюдному согласию, можешь уйти в любой момент. Она сама может уйти в любой момент. В этом даже не будет ничего странного. Почти. Срочный звонок, неотложные дела, мало ли что там может случиться. Это всё ерунда, которую она с лёгкостью соскребёт в уродливую свалку и выдаст за правду. Не сложно. Но это потом, пока что Карла остаётся и сжимает коленки. Она тащила псину за поводок достаточно долго, сейчас, когда та взяла след можно позволить и вперёд вырваться. Сменим позу дорогой, ты же наверняка любишь быть сверху. Дерзай, инициатива полностью в твоих руках. Она отпускает вожжи уже предвещая - коня понесёт. Дорвётся до воли и начнёт крутить пытаясь скинуть наездника. Потом правда будет грустно пыхтеть растерянно озираясь по сторонам своими влажными глазами, не понимая что теперь делать и как дальше двигаться, без привычной тяжести седла.  Так что давай, решай сам, чем мы займёмся на этот раз и на кого именно ты будешь жаловаться. Папочку, мамочку, сопливого брата, только давай не про работу, надоело ещё вчера.
- Ваши сны, прошедшая неделя, работа, болтовня коллег, которые вас раздражают. Всё что хотите. - Она чуть наклоняет голову, едва обнажая шею, позволяя солнцу запутаться в холодном блонде её волос. - Здесь мы с вами абсолютно откровенны.

+1

25

[indent] Фоновые звуки совершенно никакого толку не имеют. Время, будто бы желая нанести ещё большие увечья, чем могло самостоятельно - замедляется, словно разогретая на солнце смола дерева - пахнет хвоей и лесом. И ты в ней, дёргаться уже даже нет сил, просто замираешь, навсегда воссоединяясь со своей жуткой агонией.
   Солнечный свет, что проникает до тебя - не греет. Тут, в этом концентрированном пузыре из отчаяния - не греет вообще ничего. Всё та же смола - лишь окрашивается подсветами, отблескам. Вот, даже улыбка мелькнула на этих тонких губах напротив.
  Но это лишь образ, вымученный, заученный и бесполезный. Ведь что есть польза? Что-то реальное. А образы - они ещё никому не приносили добра.
  В этой комнате реального практически нет ничего, кроме, пожалуй, мебели. Они оба прочитали сценарий. Ознакомились с правками и теперь разыгрывают новые партии. Как по нотам, как завещал этот гений русского театра - Станиславский. С вживанием, с проработкой. Но полое внутри.
   Даже собственная злоба - какая-то отстранённая.
Возможно, конечно, ему и правда давным-давно пора было лечить башку. Нервный тик унять, спать без пистолета под подушкой. Но.
    Он обводит глазами помещение, как будто бы невзначай встречаясь глазами с Софен. Не так. Не с ней.
Её место, естественно, за решёткой, куда, возможно, именно он её и отправит. А может - и нет.
     Решения, которые раньше давались на раз и два - рубить с плеча, на размах и сразу, - сейчас почему-то вызывали сомнения. Туман в голове усиливался, чем ближе она оказывалась.
   Это отравление, ему это яснее некуда, и с этим стоит что-то сделать. Но пока...
- Мне не снится ничего, - пожимает плечами, даже не лжет. Почти. Ведь ему не снится совершенно ничего нового. Везде одно и то же - война. Война дома, отдающая по барабанным перепонкам звуками ударов по лицу и телу.
  Та, которая, пожалуй, оставила самые безобразные шрамы на нём, те, от которых ему противно на самого себя смотреть в зеркало. Те, которые никого и никогда не украсят, вне зависимости от возраста и гендера. Эта война - проиграна от самого старта, заведомо разгромна и унизительна.
   Война в приёмных семьях воспринимается мелким локальным конфликтом. Война в цирке - это и не война вовсе, это дезертирство. То, которое принесло расплату за грехи. Но так внезапно и с таким запозданием, что Барни, кажется, всё ещё не в полной мере понимает что происходит. Просто болит всё. Внутри. Снаружи. Разница настолько минимальна, что он не видит её, просто старается игнорировать. Вести себя как взрослый, блять, мужик, а не размазня позорная, ведь его не так воспитывали.
   Война. Везде одна сплошная война. Даже тут.
Дело не в недолеченном ПТСР. Потому что оно не лечено вовсе. А в том, что если ты на войне - все враги. Не нужно долго думать о моральной стороне собственных поступков - когда-нибудь, когда война окончится, тогда ты и поймешь закопают ли тебя в безымянной с врагами, или - вручат стопку грамот с медалями и возведут в статус героя. Но это потом. Для этого - война должна закончиться.
   Война Чарльза Бартона имеет перманентный характер. Дрянной характер. Разрывной характер.
Все эти модные словечки - селфхарм, абьюз - он упаковывает в одно и кристально ясное для себя понятие. Война.
В ней есть тот, кто победит [не ты], в ней есть тот, кто проиграет [ты], в ней есть всё то, что он понимает, близкое, до скрежета зубов и звука гудения бурлящей в венах крови.
    Теперь, в его войне, появился новый противник, только и всего.
Просто, не так ли? Разве же это не та самая идеальная схема, которая помогает найти правильные пути в жизни? Найти все те потерянные и поломанные ориентиры?
   Но Барни не ищет. Не строит. Не возводит замки, даже из песка и облаков. Желание мечтать у него отбито наглухо. Ведь когда тебе 13 и всё, о чём ты мечтаешь это чтобы твой батя сдох уже наконец - а потом мечта сбывается - тебе перестаёт хотеться мечтать вовсе. Так уж сложилось, наверное.
   Барни не нужны ориентиры, кажется, ему хватает того, что он просто жив. Иногда больше, иногда меньше - но чаще всего этого оказывается достаточно для того, чтобы просто быть. А на большее он всё равно уже не способен.
   Ему когда-то до отчаянного, до воя, которым скрывался голос и скреблось ржавым ножом с внутренней стороны глотки, хотелось нормальной жизни. Как во всех этих сериалах, как во всех этих фильмах из кинотеатров, куда он пробирался незаконно без билета, на которые вечно не было денег. Чтобы домик где-нибудь за городом приличного места типа Нью-Йорка, но никак не Айовы. Собака, золотистый ретривер, желательно. Школа, где он бы стал каким-нибудь, ну, допустим - бейсболистом, и смог бы по стипендии попасть в университет. И у него бы была эта крутая спортивная куртка с названием команды школы. И ему бы к  семнадцати подарили бы обязательно машину и....
     Барни семнадцать и он спит в трейлере на полу, потому что на той кровати его длинные конечности всё равно не помещаются, и Клинту выспаться нужнее - у него тренировки. Барни двадцать и койки в армии скрипят так, что проще было бы спать на полу, и ему хочется застрелить храпящего соседа, но тот подрывается на учебной мине раньше, чем Барн успевает продумать план как спиздить пистолет и исполнить свой план. Барни тридцать и его сон настолько чуткий, что ему прописывают таблетки. Которые он успешно выкидывает, потому что без них - куда спокойнее. Даже когда просыпаешься от каждого шороха в квартире.
     Мечтать? Нет. Глупо. Как и записывать свои сны, как их толковать.
Это - не жизнь. Потому что жизнь класть хотела на все эти "планы" и "мечтания". Она ебала тебя в рот, а потом спустила на твой красивый блокнотик, куда ты всё это записывал, заставляя чернила букв расплываться премерзкими разводами на разбухшей от влаги бумаге.
   Барни не разочарован в жизни потому, что его никто так и не научил очаровываться.
- Откровенность... - пробует это слово на вкус, сразу после неё. Странное ощущение, отдаёт каким-то неуместным пошлым подтекстом, и, конечно же, она это знает. - Откровенно говоря, меня пока что ничего не раздражает. Кроме, наверное, мигрантов, знаете? Ну, эти всякие... У меня на лестничной клетке появился новый сосед. Всё время боюсь, что он однажды приведёт домой собаку, а потом я узнаю, что он её съел. Из вот таких.
    Это не то, чего она ждёт. Конечно же. Но у неё и без того было достаточно оружия, острых иголок, не все из которых он успел вынуть у себя из-под кожи за время между сеансами.

+2

26

- Не видите снов? - Карла удивлённо искренне дёргает бровью и подаётся вперёд с практически научным интересом. Впервые за всё время их можно с натяжкой сказать знакомства и без лишнего преувеличения заранее выученной по нотам войны она смотрит на него как настоящий врач. Холодно, отстранённо, без отвращения или жадного любопытства. Так хирург смотрит на открытый перелом, оценивая количество швов и сложность вправления кости.
Бартон весь открытые переломы и кровоточащие раны. Его сердце спелый фрукт, истекает соком с каждым толчком, с трудом разгоняя ленивую, загустевшую от никотина жизнь по телу. Карла предпочитает яблоки зелёными, такими, что бы откусывать с звонким хрустом и болью, шкурка болезненно врезалась в десну, язык неприятно щиплет кислотой. Чарльз не зелен. Его кости давно уже не хрустят, хотя до треска высохшего дерева ему ещё тоже не скоро. Кора ещё не начала отходить ровным панцирем. Под ней так удобно, уютно шевелят лапками жуки, муравьи, многоножки и прочая дрянь. Чем ближе к основанию, к корню ты становишься, тем больше становится посторонних гостей, им там тепло и удобно. Гниение ещё не вырвалось наружу, но уже источает приторный сладкий запах и бесстыдно отдаёт тепло когда-то крепкого тела.
Он ловит её взглядом.
Под его коже что-то шевелиться.
Карле становится неуютно.
- Пьёте какие-либо таблетки? Снотворное, мелатонин? - Вопрос звучит будто бы даже не риторически, но ответа не будет. Она сама установила правила и согласно им именно Бартон сегодня будет водить. Врать, отговариваться, выдумывать истории о несуществующих коллегах и соседях. Истории конечно безупречные, комар носа не подточит. Карла не комар. Точить ей не зачем даже ножи. Звучит она не раздражающим писком, а вкрадчивой хрипотцой, от дыхания которой за ухом становится слишком неправильно.  Пить кровь по её мнению отвратительно. Слишком пошло и грязно. Негигиенично.
Чьё-то обнажённое, пульсирующее сердце продолжает разгонять по телу густую кровь, рискуя в любой момент выжать слишком много и запачкать её прекрасный светлый диван. Придётся вызывать химчистку. Карла скрипит зубами едва сдерживая раздражённое "место". Где-то в её воображении Бартон уже растёкся к её ногам сладкой лужей, наступишь на такую и ещё неделю будешь пытаться отмыть новые туфли. В итоге они конечно же полетят на помойку. Чарльз Бартон портит всё к чему прикасается. Не уничтожает кислотой и желчью. Просто пачкает. Потому что на большее не способен. Только разводить грязь. Но ничего. Доктор Софен видит в этом потенциал. Осталось только перестать сопротивляться. Глотая уже сраные обезболивающие тупая ты псина.
- Не думали сами привести домой собаку? - Карла кидает кость.  Где-то там, в этом оскорбительно правильном черепе ехидно обрадуется мысль, что одна сучка пожалуй напрашивается. Ты такой банальный, что даже мысли твои предсказуемы.
Хотя на оригинальность Бартон никогда и не претендовал. Грязная рыжая шкура, с такой удобно прятаться в кирпичной кладке старых промышленных районов, плутать по адской кухне. Он такой же как и все. Как и те остальные дикие. Которых не сотни, но тысячи. Самый обычный. Посредственный. Идеальная маскировка. Жаль, что не только она.
Как дальше будет развиваться сеанс Карла уже тоже знает. Бессмысленная не слишком светская бесседа. Для светской она будет слишком оскорбительна. Бартон тянет время, при этом особо не стесняясь в выражениях. Явно позволяет себе наслаждаться ситуацией, которую хоть и на какие-то минуты, но всё же удалось взять под контроль. Практически любуется звуком, с которым она скребёт своим дорогущим, идеальным маникюром, по его не идеальному панцирю.  Глупенький. У красных псов нет панцирей. Только грязь, комьями прилипшая к шерсти и засохшая в камень.  Это она так тянет к земле усталостью. Минуты тянутся и каждое не слишком то обдуманное и не наделённое особым смыслом и подтекстом слово размазывается по циферблату. Пустые слова, фантики. Таких у Чарльза много. Целые карманы блестящего мусора. Им его выдают в бюро, говорят шуршите им когда будут задавать глупые вопросы. Безобидные и бессмысленный шум раздражает, но за ним не услышишь ничего лишнего. Только фальшивая драгоценность конфетной обёртки.
У Чарльза глаза светлые, уже выцветшие, то ли от усталости, то ли от бесконечных пряток глаза, а пот веками шевелится что-то постороннее. Карле не по себе. У неё под кожей шевелит лапами многоножка и она ждёт сорокопутку, что вытащит мерзкое насекомое наружу и тут же заберётся крохотным клювом дальше. Нелепые сказочки про соседей. Это уже даже не пошло. Пошло было следить за ней. А это... Он просто тянет время. Затеял какую-то свою, странную и на самом деле не нужную ему игру. Вкладывает силы, куда-то не туда. Или что-то знает?
Карла сглатывает.

+2

27

[indent] Она звучит как будто бы даже обеспокоенно. Как же это? Медицинская этика что ли? Не лги, тебе не идёт, не под цвет глаз.
    Которые какие-то слишком знакомые, если не думать об остальных чертах лица - глаза эти как будто бы даже слишком знакомые, из самого детства смотрят на него выжидающе. Будто бы именно из-за этого ему так не уютно не комфортно.
   Будто бы это не Карла Софен сидит тут, очевиднейшим образом не довольная его ответами и поведением, а - она. Уже забытые напрочь запахи раздражают слизистые, проникая в потаённые уголки сознания, растекаясь по нервным окончаниям оттенками удушающего чувства вины.
  Он мог бы спросить - А почему люди остаются с теми, кто делает им больно? Он мог бы разобрать всё то, что до сих ебучих пор не может взять толк о собственном детстве. О том, почему всё сложилось именно так, как сложилось. Про то, как вообще возможна такого рода любовь, которая лишь приносит разрушение всех и вся вокруг.
  Но он не станет. И дело не только в противостоянии, назревшем, будто бы, из ниоткуда, пронизанное лишь его стремлением сохранить в целостности собственное эго и яростным отрицанием наличия проблем.
  Он не хочет знать ответы. Не хочет узнать, что Эдит правда любила того урода. Что она правда поставила эти отношения выше, чем их с Клинтом. Он не хочет признавать для себя эту простую истину, хотя уже давным-давно смирился с тем, что в случившемся нет вины лишь кого-то одного.
   Даже тут, в этом кабинете, в этой затеянной ими изощрённой пытке в игрово-словесной форме - инициатор не один, двое. Каждый из них должен честно в этом признаться, разделить ответственность за собственные поступки. Признать своё извращение изнутри. Если бы не Барни - она бы просто издавалась над кем-то другим, если бы не Карла - Барни бы бесился на кого-то ещё.
Но никогда не так, как сейчас.
Все её вопросы - это как минное поле. Вот ты цел - а вот тебе вырвало кусок. И ты даже не понимаешь - важное ли это было или нет, всё, что ты успеваешь почувствовать - боль, и то, как грязь окружения просачивается теперь внутрь тебя самого. Ты становишься пропитан запахами: пот, пыль, порох, кровь и жженая плоть. Ничего нового для Бартона. Он уже даже знает какая по запаху его собственная кровь. Вот так жизнь выпала, не так ли?
   Но это всё не так уж и важно. Весь он - не важен. И она не даёт ему забыть об этом. Она не даёт ему передышек обычно на долго. Расковыривая старинные раны, намечая тонко, словно скальпелем вскрывая кожу, новые. Она - язва. Кислота поверх обнаженной кожи.
   Всё её существо его бесит. Раздражает. Выводит из себя и на агрессию.
   Но пока он держится.
Потому что всё, кроме глаз.
    Они не лгут ему, почему-то в этом какая-то абсолютно идиотская уверенность жива и никак не уходит, буквально с момент первой встречи.
   Да, в этих глазах почти не прочитать никаких эмоций [а загораются ли они искрами от смеха? ты же умеешь смеяться и радоваться чему-то менее извращённому чем наша экзекуция?], в них лёд нерастопленный плещется среди снегов. Но они не лгут, ей и правда плевать. Ей и правда ровно настолько всё равно, насколько он видит в этих глазах.
- Нет. Ничего не пью. Даже про витамин Д забываю, какое снотворное. - пожимает плечами. - Да и график такой, что могут вызвать, а ты езжай. В ночь. В другой штат. На машине, поезде, перекладных, закладных. Берёшь - и делаешь.
  Где-то тут она напомнит ему, что сейчас-то он уже не работает. Ведь именно в её руках сейчас находится его дальнейшая карьера. Возможно, эта власть её заводит. Помогает продираться черед окружающее убожество жизни, один тот факт, что от неё, такой маленькой и незначительной - зависит жизнь чужая, чужие надежды и мечты - достаточен, чтобы она просыпалась по утрам, наносила макияж, надевала свои брендовые вещи за баснословные деньги, и шла делать эту работу.
   Он видел её досье и сомнений в том, что это то, ради чего она работает - нет и близко. Да и не то, чтобы она когда-то скрывала от него свои помыслы. Это не достойно её величия, кажется. Лжец в комнате может быть только один, не правда ли, доктор Софен?
- И из-за разъездов же я не завожу животных. Ладил с ними в цирке. Но портить чужую жизнь ради собственной прихоти мне кажется низким. - а ведь ты так не считаешь? Ну же, улыбнись ещё раз, это тебе идёт. Хладнокровная улыбка, будто бы невзначай, будто бы между делом и вообще не ему и не словам, а самой себе, такой умной и сильной. Это куда симпатичнее на тебе, чем показушная участливость.
   Ты ни о ком и никогда не заботилась кроме себя самой. А он уже слишком давно чрезмерно устал пытаться заботиться о ком-то кроме других, а о себе так и не научился.
  Полярности, пропасть, очередная, которая не позволяет взглянуть на мир чужими глазами. Понять почему так, а не иначе.
Хотя им и без этого всё давно понятно. И как, и зачем и почему.
   Вот только игр это не останавливает.
- Я, кстати, не знал, что вы и при депрессии помогаете, вот, обнаружил случайно в какой-то статье. Думаю, что больше людей должны знать о ваших квалификациях, доктор. - копия вырезки новости о чьей-то гибели приземляется на журнальный столик между ними. Как очередное "я знаю", которых в его арсенале становится всё больше и больше.
   Наверное, тебе не уютно, да, мисс Софен? Но ничего, привыкай, дальше только на дно.

0


Вы здесь » ex libris » фандом » something would always rule me;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно