ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » без тревоги ты пустой [slavic folklore]


без тревоги ты пустой [slavic folklore]

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Пишу разные картины
Лишь о том, как жили-были

И стучится в грудь опять она
Тревога ты моя

https://i.imgur.com/qNoxubV.gif

• Санкт-Петербург /10-е годы

Гамаюн, Баба Яга

обойдемся без пророчеств. лучше расскажи, как ты докатилась. передай привет маратику. не обсуждай чужие действия.

+4

2

[nick]Gamayun[/nick][icon]https://i.imgur.com/ltSf9JL.png[/icon][sign]завтра здесь будут облака
может им тоже холодно?[/sign][lz]я нежусь, как в облачке, когда рядом ты, режусь, как в стекловате, я[/lz][status]загадай, чтоб счастье просто так[/status]

Она не удивлена. Ни тем, что оказалась в осени, ни тем, что с легкой небрежностью пропущен цифровой ориентир дня, запустивший череду неслучайных случайностей, ни тем, что у них оказались общие знакомцы и общие места для встреч, ни тем, что границы наблюдательности зачастую могут привести в замешательство. Не удивлена ноябрем, из всех осенних месяцев выбирая его монотонные стремительные дни, с такой скупостью отдающие свет в по-весеннему распахнутые окна 78 квартиры. Бледные незабудки на ситце занавесок приготовились ожидать весну.

Этим утром она снова идет в ноябрь, затянув потуже пояс одного цвета с осенью шерстяного платья, бесстрашно шагая по лужам, вобравшим в себя низкое осеннее небо Санкт-Петербурга – небо, которое никогда не было ей домом. Поправляет шарф на шее, случайно цепляя пальцами украшение. Каждая матовая бусина помнит тесноту чёток, что обнимали Маратовы пальцы. Теперь между ними тонкие, щекочущие ключицы, перышки. Поправляет прическу перел выходом, не рыщет глазами красную нить. Сквозь очки и стекла его машины, сквозь подколы и смешливость, беззаботное поддразнивание и через утренний плачущий сумрак, улыбаясь, она смотрела на такой самонадеянно беззащитный перед ней город. Город, загнавший своих ведьм в чащи центральных улиц и расщелины тупичков, удобривший повышенной влажностью своих колдунов, разменявших золото своих сундуков на аренду помещений в бизнес-коворках центрального района. Что он мог противопоставить ей, этот напичканный иными город? Кого?
Не удивляется, не хмурится, по инерции оборачиваясь на прощальный от камри сигнал, скользнувший по кончику ее пышных завитков, выглядывающих из-под немыслимой шапки, связанной непослушными двенадцатилетними руками. И тут же отвлекается на радостный возглас, возникший со стороны проходной. Она забывает перчатку на переднем сидении камри и окунается в суматоху.
— Алёнчик, спасибо за шапку, это что-то совершенно невероятное, - спешит вперед по коридору, посылая воздушный поцелуй девчонке-мастерице. Алёнке всего двенадцать, но все мысли ее о парнишке с выбеленной челкой и золотым колечком в ухе. Во вдохновении ее рукоделия - шапки-совы с круглыми, удивленно взирающими на мир со лба медсестры глазами читается первая детская влюбленность, распахнувшая кисточки на острых ушах, вывязанных прямо на макушке.
По кабинетам уже снуют туда-сюда пятеро юных ординаторов. «Чем ты думал, когда накладывал этот шов?», «почему такая грязная работа?», «не отрывайся от пациента», «стойте прямо», «смотрите прямо», «не морщитесь», «хотите блевать - идите в медсёстры», - голос Владимира Александровича всегда казался ей чем-то сказочным. Таким тембром дедуля-тролль поет колыбельные своим внучаткам-тролльчаткам, пока те рвут друг на дружке рыжие волосы и подкладывают ужей и лягушек в постели к сестрам.
Из того кабинета отличный вид: там, за большим окном в разводах открывается вид на серо-рыжей бесконечности листвы давним-давно посаженных деревьев (толстые сизые голуби и черные крикливые вороны, встречающие и провожающие пациентов, и бессменный дворник, еще ниже, плавно подбирается к зданию клиники, дорога, медленно перетекает в парковку). Многие врачи любили этот вид больше летнего пейзажа. Он лучший другом и верный спутник в долгих и сосредоточенных размышлениях о работе. Тут строились грандиозные планы и решались самые большие проблемы. Горечи здесь тоже было много. Чего здесь только не было. По весне -  ранней и дряблой, по осени – сухой, золотистой, а зимой... зимой здесь тоже красиво.
Здесь за дверью ординаторам говорят про очереди на операции. Очереди на восстановительную терапию. О том, каков нынче процент выздоровевших, успешно перенесших тяжелые операции, реабилитированных, подвергшихся трансплантации, химиотерапии. Говорят об этом спокойно, потому что статистика неровная. Игорь Ягуаров согласно кивает, принимая всю информацию, и в скорбном молчании вместе со всеми выходит из кабинета. Удивительно достойная реакция для человека, внутри которого обрывается последняя тонкая ниточка надежды на удачно выбранную специализацию. Игорю кажется, что мир ушел у него из-под ног и вернулся обратно – швырнул его о больничный пол, выдернул из невесомости, больно ударил головой о холодную плитку. Парень выглядит немного растерянным, когда заботливые руки молодой кудрявой медсестры набрасывают на его плечи медицинский халат; он чувствует себя не в своей тарелке, словно его засунули в чужую шкуру, и (хоть свитер и перестал колоться ровно в тот момент, как Игорь забыл о нем думать) хочется расчесать себе кожу. Безукоризненно – больно даже глазам – белый цвет халата, формы персонала, стен вокруг, оконных рамок; стерильная чистота, которая обычно бывает в больницах и моргах, и Игорь (он не знает, откуда это в нем; но думает, что из-за внутреннего, характерного человеку отторжения смерти, болезни и их обителей) готов самолично броситься разбрасывать аккуратно сложенные по форменным баночкам (на одной четвертинке надпись – «утро»; на другой – «день»; а еще есть «вечер» и «ночь» - догадаться легко) таблетки, разрисовывать стены и награждать униформу кофейными пятнами разводов. Превращать все вокруг в детское крыло. Здесь оказалось много ярких красок, вручную расписаны стены (расписаны лично Гамаюн, и почерк ее заметен). Каждый этаж - свой стиль. Здесь много игрушек, много экранов с детскими увеселительными и познавательными программами. В холле приёмной небольшие столы и кресла специально для детей, снова игрушки. В комнатах для маленьких пациентов детские кроватки, максимально скрыта электроника, треноги для капельниц и аппаратуры.
Но картинка выразительности меркнет и принимает черно-белый оттенок, когда на бледного ординатора смотрит две пары глаз, с любопытством выглядывающих из-за двери палаты. Это оттенки холодной стали с отдалёнными проблесками надежды какого-то орехово-зеленого оттенка, обрамленные тёмными кругами и белой кожей. И ни на что кроме глаз взгляд не падает, лица предусмотрительно скрыты марлевыми масками. Одна девочка жуёт сквозь неё палец. Парень слегка отшатывается, словно вдруг напоролся взглядом на что-то острое, и делает глубокий вздох. Он разом смущается – всего и сразу. Своей внезапной растерянностью и неспособностью заглянуть, выдержать зрительный контакт. Своих больших «деревянных» рук, сегодня на занятии снова запоровших шов. Ему становится стыдно за них, и пальцы его невольно цепляются друг за друга, сжимают и сдирают кожу у ногтей, глубже и больнее надрывая заусенцы. Зрительный контакт длится не долго. Детей уводит сестра. Чья-то рука мягко, но настойчиво вырывает его из «потока», отрывает, подталкивает с места, направляет в сторону лифта – парень идет, словно тряпичная марионетка, словно чья-то полиуретановая кукла, не сопротивляясь и давая увести себя со ставшего невыносимым места.
На других этажах становится немного полегче, становится ярче, и свет из окон (Игорь невольно проникается ей; с тем рвением и обожанием, будто не надеялся уже когда-либо увидеть внешний мир, не облаченный во вдовью тоску и пелену тревоги) оказывает положительный эффект. Он почти успевает порадоваться этому, с запоздалой досадой надеется, что не улыбнулся чему-то неуместному.
— Спасибо, — глухо отзывается он, уже не помня, за что благодарит. Не за что. Он бледен, но пальцы трут лицо с одержимым упорством – кровь приливает к нему, не давая ему превратиться в мраморную, очень неустойчивую статую. Ординатор сдается, остро ощутив потребность схватиться за что-то – хватается за собственные предплечья (и тут же складывает руки на груди, словно нахохлившийся скворец, в позе осуждающего негодования – потому что ему стыдно). — Как Вы смотрите им в глаза? Разве можно быть такими спокойными, когда… — он не знает, какие слова выбирать и интонации его голоса начинают то опадать, то вскакивать, до слегка вибрировать. Он громко вдыхает сквозь стиснутые зубы, вспоминая о чем-то, тут же переключаясь, сбиваясь, и суетливо пытаясь нащупать что-то в пустых карманах больничного халата:
— Мои таблетки. Мне нужно выпить мои таблетки.

Он не совсем уверен, какую помощь вдруг должен оказать ему сейчас анальгетик.
 Двери лифта открываются за его спиной, но он забывает о необходимости выйти. Делает полшага в сторону, чтобы просунуть ладони в задние карманы брюк, натыкается взглядом на открывшееся ему пространство клинического коридора. Вываливается наружу, словно спасенный из клетки с диким зверем, и со вздохом облегчения обнаруживает в одном из карманов запечатанные капсулки парацетамола.
— Как ты на них смотришь? — спросила Гамаюн. — Как будто уже готов закопать?
Он разглядывает пациентов на первом этаже - некоторые из них проходят профилактическое обследование, как к тому настойчиво призывают информативные стенды. Некоторые здесь впервые – они оглядываются по сторонам, робко спрашивая в регистратуре номер искомого ими кабинета или этаж, - а некоторых из них клиника принимает в свои стены уже не в первый раз. А так ведь совершенно не угадать: у каждого из них одинаково усталое, изможденное лицо.
— Я люблю этих детей, знаю каждого по именам, знаю, чем болен каждый...будь то лейкоз или меланома. — Говорила она ровным, очень спокойным тоном. — И все кто их лечит смотрят как на своих.
В его глазах рябит от череды белого и цветного; зрелые медсестры с собранными на голове, ломкими волосами – все в одинаковых халатах, все похожи друг на друга. Они, словно приносимые холодным осенним ветром, проплывают мимо него и Гамаюн, совершенно не задевая и словно не замечая.
— Их просто нужно любить. — Она не больно щипает его за локоть. — Говорить им, какие они сильные. О том, что болезнь их отступит, призывать к упорству и себялюбию. А девочкам, кстати, надо чаще говорить комплименты. Девочки остаются девочками. Присядь на корточки, чтобы быть с ними на равне. Протяни им руки. Их нужно любить.
Она провожает его до курилки. Украшать белоснежной дымкой никотиновых мечтаний. Шелестят ссохшиеся под ногами листья, которые еще не смёл дворник; вокруг – шелестит воздух, словно белый шум на радиостанциях в машине. Он зябко ежится, вздыхает (он ожидает увидеть белый пар из своего рта, но ошибается – в конце концов, еще не было первых заморозков) и замолкает.

Гамаюн заканчивает смену. Вечер проходит в тихом невзрачном смятении. «Я не смотрю на тебя, но я все вижу». У зеркала в раздевалке прикалывает возмутительно алую брошь к спокойному шерстяному и немного старомодному платью. Пальто накидывает сверху и на ходу мотает вокруг шеи палантин цвета палевой жухлой зелени. В конце коридора лифт раззявил пасть и стоит в ожидании. Она прибавляет шаг и бежит к нему.
— Подождите, не уезжайте! Я уже бегу!
А, это вы. Ну вот, лицом к лицу.

0


Вы здесь » ex libris » фандом » без тревоги ты пустой [slavic folklore]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно