ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » "В изголовье Черное Распятье"


"В изголовье Черное Распятье"

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[html]
<div class="episodebox"><div class="epizodecont">

<span class="cita">И ложится тонкое проклятье -
Пыльный след на дерево Креста.
</span>

<span class="data">СССР / 30-е годы</span>

<div class="episodepic"><img src="https://i.pinimg.com/564x/54/47/ee/5447ee57561fd5606e3ce18958df9b94.jpg">
</div>

<p>
В изголовье Черное Распятье
<span>
Гордыня, Война
</span></p>
</div>

святые отцы больше не благословляют, у этого стада новые боги. верные подданные сжимают мечи в ожидании короткого "фас". псы войны готовы терзать во имя Папы. алые уста готовы шептать во имя Непутевого сына. конфликты, конфликты, конфликты. треск - фундамент привычной жизни давно пошел трещинами. клокотание - лава возмущения не может долго держаться в узде. одно неверное слово, одна лукавая улыбка, одно грехопадение той, что не может упасть. мир погрузиться во тьму, просто потому что кому-то стало скучно.
</div>[/html]

[icon]https://64.media.tumblr.com/611d982293449ea081a26d81f1a7595c/1c82ad1fc5ffd7b8-59/s250x250_c1/506ba790ea1ce62840c49721c02985de35d2882a.gif[/icon][nick]War[/nick][status]жертва революции[/status][lz]<a class="lzname">Война</a><div class="fandom">Christian Mythology</div><div class="info">Воевать ради мира — это как трахаться ради девственности.</div>[/lz]

+3

2

[nick]Pride[/nick][icon]https://i.imgur.com/wxnJXgY.gif[/icon][sign]-[/sign][lz]Одно зло родит другое, и не видно конца всем ужасам.[/lz][status]революция[/status]

На улице слышен грохот редких машин и какие-то отдаленные крики. Она не вслушивается, опять кто-то с кем-то ругается, наверняка из-за последней кочерыжки. Они все хотят жрать. Все, кто там, внизу, кутается в драные зипуны, спасаясь от моросящего октябрьского дождя. Все, кто шлепает галошами по лужам и разбивает старыми дырявыми ботинками комья грязи на тротуаре. Где-то вдалеке что-то грохнуло, глухо, словно тело скинули с высоты нескольких этажей. Но, если бы это было так, наверняка бы кто-то завопил, люди еще не на столько очерствели, хотя, смотря кого скинули - очевидцы могут просто разбежаться из страха, что потом их будут допрашивать. Нет, хмурое серое утро развивалось вполне привычно для центра столицы новорожденного государства. Здесь, в кабинете, оно пахло черным чаем, пылью от папок с бумагами, чернилами, краской с ленты печатной машинки и тлеющим табаком. Еще немного моросью, свежестью, жухлой листвой, слегка заносило помойкой.
Раздавив в пепельнице папиросу, она выдохнула последний дым с окно и закрыла его. До официального начала рабочего дня комиссара гб второго ранга Секретно-политического отдела оставалось около десяти минут. Гордыня вальяжно расположилась в кресле, вывезенном с какого-то купеческого дома лет пятнадцать назад, и подхватила пальцами горячую чашку. Достать хороший черный чай, чтобы не давиться перезаваренной трижды ослиной мочой, оказывалось довольно не просто в условиях тотального отсутствия всего и вся на территории этой страны. Но должность давала свои преимущества. Например - чай, да. Чай, комфортное жилье с теплой водой и отоплением, кабинет, доступ ко всем секретам, прямое влияние на политику партии, вход с ноги в любые кабинеты, а еще пара смертных сверху, чтобы, в случае очередного голодного бунта первые головы полетели с их плеч.
На самом деле жизнь тех, кто занимал соседние кабинеты или кабинеты выше не сильно отличалась от жизни тех, от кого они столько лет избавлялись. От аристократов. Богатеев. Зажиточных. От всей элиты, что раньше пила игристое в тонком хрустале и щеголяла в батистовых портках. Ей это нравилось, это была очень слаженная работа многих людей, поддернутых в свое время не учениями западных философов, как думали они, но одной большой семьей с темными корнями, уходящими за пределы мирозданья. Голодные, озлобленные, неграмотные, они грабили и убивали тех, кто пытался закрыться в страхе и унынии в своих роскошных домах. Год за годом, пока верхушка наращивала свою мощь. Предатель на предателе, убийца на воре, интриган на интригане, они ползли к вершине, сталкивая слабых в пропасть. Циничные, они врали, они искажали факты, они широким жестом руки раздавали блага людям в будущем, призывая сейчас, в настоящем потерпеть. А люди дрожали от страха и терпели. Ведь это все - для светлого будущего, ведь все их страдания - ради новой страны.
Страны, в которой нет места религии.
Гордыня закинула ногу на ногу, сделала аккуратный глоток чая и, оставив чашку, перелистнула страницу доклада. Когда семья сделала свое черное дело, она осталась в этом краю, чтобы довести задуманное до конца и, поблагодарив их, отпустила. Бороться точечно, локально за этот мир им надоело. Ну что такое? Они забирают душу, а где-то рождается новый ребенок. Они разрушают веру одних, насылая ужасы и кошмары, а где-то возводят новый храм. Они подталкивают к мыслям о мифах, вкладывают в руки художников кисти, чтобы те рисовали обнаженную греческую богиню, а Папа раздает беднякам медяки за службу. То ли дело - разом захватить такой кусок суши? Разрушить все, стереть до основания, возвести заново мир, где нет места вере в сверхъестественное, только - во что-то почти-реальное. Например, в идеальное будущее, где все будут сытыми, одетыми, умными и счастливыми в этом всем. Где у каждого будет работа и книги про сталеваров, про их силу и стойкость духа. Не души, нет. За мысли о душе - ссылают на каторгу всем семейством.
- Товарищ Ерофеева, - постучав пару раз по уже приоткрытой двери в кабинет заглянул молодой мужчина.
- М? - Она лениво подняла на него глаза, открываясь от чтива.
- Разрешите?
- Да заходи уже, все равно же вошел, - она махнула рукой, отложила папку, демонстративно ее захлопнув, - Что?
- Товарищ Дорохов передал, - мужчина с пару секунд помялся на пороге, затем в три нервных широких шага преодолел расстояние от двери до угла стола комиссара, - Это касается церкви у Китай-города. Казанской. В рамках реконструкции города Москва по утвержденному плану товарища Сталина, в этом месте необходимо построить выход со станции московского метрополитена и сделать автомобильную дорогу. Собор по плану нужно снести.
- Это я в курсе, - блондинка указательным пальцем подтянула к себе бумаги и положила ладонь сверху, - Так что товарищ Дорохов хочет от меня?
- Кхм, - мужчина откашлялся от волнения и вытянулся в струнку, - гражданские, товарищ Ерофеева. Всех служителей собора мы оттуда увели, некоторых пришлось посадить в изолятор, некоторых уже расстреляли, часть - отправлена на переобучение и в трудовые лагеря. Но гражданские, товарищ Ерофеева, уже было убито несколько членов народной милиции, когда те пытались оттащить протестующих от собора. Там строители метро еще отказываются сносить храм. Привлекали бульдозериста, чтобы он стены проломил - ни в какую, скрылся, подонок, три дня назад, до сих пор ищут.
- Семья?
- Жена, дочь восьми лет. Мать. Всех под стражу взяли, на допрос отправили.
- Дальше?
- Возвели баррикады, делают крестный ход, требуют оставить собор на месте.
- Почему не арестовали?
- Не...
- Не?
- Не смогли, товарищ Ерофеева... - Молодой капитан опустил голову и вперился взглядом в паркет под носками своих истоптанных сапог.
- В каком это смысле "не смогли"? - Гордыня поднялась с кресла и уперлась руками в стол. На дне синих глаз бушевало пламя негодования. - В каком смысле, черт бы вас побрал?!
- В прямом, - капитан сглотнул ком, застрявший в горле и поднял глаза, - Позавчера оружие осечку давало, при чем - у всех, вернулись, на проверку сдали, отчет, - он дрожащей рукой указал на папку, расстраивать такое начальство в таком месте такими неправдоподобными историями - гиблое дело, того и гляди - к вечеру сам мог угодить в подвальные помещения на допрос, - у вас на столе. Поменяли оружие, вернулись, но все равно не смогли ни выстрела сделать, снова осечки. Милиционеры в рукопашную пошли, но...
- Но?
- Не смогли, не получилось, они все на земле оказались. Отчет о медосмотре - тоже у вас на столе. В общем, товарищ Дорохов просит расследование провести, кто стоит за тем, что собор этот снести не выходит, слишком много совпадений на его взгляд.
Гордыня шумно выдохнула и смерила мужчину взглядом.
- Свободен.
- Есть! - Он взял под козырек и испарился в течении секунды, аккуратно прикрыв за собой дверь.
- Собор значит, да? Опять?.. - Она села в кресло и криво ухмыльнулась, - И кто на этот раз? И где ж вы были при прошлых сносах? А главное, - она придвинула к себе папку и открыла ее, - Кто же поедет класть шпалы и куда...

Отредактировано Anna Marie (12.08.22 19:51:47)

+3

3

[indent] Обшлаги рукавов телогрейки покрыты пылью, засохшей грязью и отчасти даже цементом, который Варваре приходилось замешивать каждый день по нескольку раз, стараясь перевыполнить норму, поставленную начальством. У нее нещадно болела спина, позвонки хрустели так, что казалось, еще немного и весь позвоночник ссыпется ей в трусы, единственно чистый предмет одежды. Но это не мешало девушке продолжать усердно молиться, даже ноющие колени, которыми она упиралась в каменный пол церкви, куда уже частично свезли мрамор, призванный на обустройство будущего метрополитена. Варвара - имя, столь созвучное с ее истинным, отчасти соответствовало тому, какой она сама представлялась людям в любой из своих ипостась, но мало вязалось с тем образом, который выбрала себе в нынешнее время.

[indent] Читать слова молитвы наизусть, так же просто, как и наносить рубящие удары мечом, спрятанным в подполе этого же собора. Варваре легко удается и то, и другое, вопрос в том, что она любит больше. Ее руки по локоть в крови, но то не прихоть больного сердца, в наличии которого ей приходится убеждать себя ежедневно, чтобы не сойти с ума, то прямой приказ любящего и всевидящего отца, которого пытаются изгнать из умов и сердце людей, живущих в этой почти разрушенной стране. У Войны много лиц, много имен, каждое из которых сопровождается стонами и криками раненых, умирающих, их близких и родных. Война редко ходит одна, предпочитая общество Смерти, но в этот раз они разделились, пока еще не призванные на ратное дело, в котором лучше всех.

[indent] Варвара осеняет себя крестным знаменем в очередной раз, прикладывается губами к сложенным рукам, на которых то тут, то там виднеются мелкие синяки и царапины - результат упорного и тяжелого труда простой отливщицы кирпичей на строительстве могучего и столь нужного столице великой державы метро. Варвару коробит то, что делают с этим городом; люди, сидящие во главе всего, думают, что вспарывая без разрешения нутро земли, уничтожая свет и святость, оберегающих их самих же от возможных бед и невзгод, они совершают благо, причиняют счастье. Варя заходится в отчаянном кашле, ее легкие наполнены пылью и грязью, которые вдыхаются почти каждый день, не считая скупых выходных, выделяемых их лишь потому, чтобы они не сдохли прямо посреди рабочего дня - бюрократия вышла на новый уровень, и теперь за все приходится платить бумажками. Сердобольная женщина, одна из ее отряда, который совсем скоро должен вновь отправиться на рабочую смену, прикладывает ладонь к спине, мерно постукивая, а затем протягивает флягу с водой - та пахнет тиной, но выбирать не приходится.

[indent] Они не нищие, они не являются отбросами общества, просто среди этой серой массы, зовущей себя рабочим народом, слишком легко потерять ориентир в культурном направлении. Конечно, многие из них, после тяжелой работы идут домой к своим семьям, воодушевленные тем, что им льют в уши многочисленные посланники советской пропаганды, но Варвара единственная, кто знает, что за этим кроется по-настоящему. Таких, как она - немного, их всего четверо. Она - единственная, если можно так сказать, женщина. Удивительно, что Отец создал ее именно такой - подарил войне женское лицо, нарек ее именем кровопролитные бойни и братоубийства, бои и ужасы, что сопровождают развитие цивилизации уже многие тысячелетия. Она была всегда, даже когда еще не существовало вот этой самой веры, к которой ее теперь относят со знанием дела разные историки, богословы и прочие, зовущие себя божьими рупорами. О, если бы и они правда встретились с тем, кто является его голосом, то сначала бы впали в транс, а потом умерли бы от болтовни.

[indent] - Варенька, ты в порядке? - Маша склонилась над ней, заглядывая в лицо, но все, что смогла сделать Варвара - это лишь коротко кивнуть. Она казалась людям слабой, хилой, почти изнеженной, и каждый раз вызывала почти восторг, стоило людям понять, насколько Варя может быть выносливой.
- Да, все хорошо, Маш. Вам уходить надо, тут скоро будет слишком опасно. А у тебя дети, иди, бог всегда с тобой в сердце, не думай об этом, помолиться можно и дома, когда никто не видит.
- Да, что ж ты такое говоришь, Варя! А как же храм? А как же вот это все? - Молитвы уже закончились, люди, оказавшиеся внутри собора тихо переговаривались между собой, кто-то ставил возле некоторых икон свечи за упокой души родственника своего, а кто-то продолжал молиться, крепко зажмурив глаза. Варя повела плечами, лопатки - рудименты, где должно было бы быть крыльям, которые ей отрезали сразу, как только ноги коснулись земли, сошлись друг с другом, когда девушка поднималась с колен, отряхивая их от строительной пыли.
- Разберусь, уведи за собой всех, чтоб никого тут не осталось. Люди за дверями стоят, они тоже помогут.
- Не могу я тебя оставить, Варя, не могу! - Под цветастым платком, заколыхались русые косы, выбившиеся из тугого кольца, в который были собраны ранее.
- Иди, - голос, дарованный ей отцом, позволял манипулировать смертными, позволял ей указывать, ежели то было необходимо. Война не хотела напрасных жертв, она никогда не желала того, чтобы гибли невинные, но ее удел - выкашивать неверных, срубать их головы пылающим мечом, обагренным кровью, что никогда не смывается с лезвия и эфеса. Такому позавидовал бы даже Михаил, если бы был в состоянии признать, что способен на зависть.

[indent] Маша подчиняется ей, низко опускает голову, отступает на пару шагов, а после начинает собирать всех вокруг себя, чтобы спуститься в вырубленный ими же самими проход, расположенный под алтарем. Священник руководил побегом, жестами ускоряя свою паству - он был один из немногих, кто действительно мог чувствовать. Глядя на Варвару, у него стыла кровь в жилах, но не так, как если бы он увидел падшего ангела, но так, если бы сама Смерть пришла к нему: долгожданная встреча, за которой последует откровение. Но Варя молчала, лишь смотрела тяжело, провожая взглядом редеющую толпу - их не схватят, они уйдут тайными проходами, петляющими под этим городом, уйдут, чтобы вернуться к рабочим местам со своего перерыва. Она останется здесь, будет ждать, когда правительство пошлет очередного “безбожника”, получающего дары за свой отказ от истинной веры, от самих себя, продающих души за серебряные монеты.
- Варвара, вы идете?
- Нет, батюшка, я тут останусь.
- Ну… там люди… они помогут.
- А как же Бог? - Варя едва заметно улыбается, обхватывая себя руками, уголки губ дрожат, готовые опуститься рожками полумесяца вниз, искажая красивое лицо, нетронутое временем.
- Да-да, конечно, он тоже, - священник поспешно отводит взгляд, а Война уже знает - он откажется от бога, если того потребует власть. Они все хотят жить, идти дальше, никто не готов расставаться с такой вещью, как мирское существование, никого больше не прельщают серебряные своды Великого Неба, всем хочется земли и денег. Власти. Удовольствий.

[indent] Это неплохо, думает про себя Варвара, усаживаясь прямо на пол на среднем нефе, там, где раньше даже была дорожка, между двумя крайними нефами, а ныне лишь голая пустота, окруженная мраморными блоками. Их завезли сюда до того, как она успела прийти. До того, как смогла отстоять и этот храм. Если бы Варвара могла, то стерла бы их всех с лица земли - нет, не дома божьи, а неверных, но у нее не было приказа, разрешение не было дано свыше, а значит все, что ей под силу - это защищать одно место, выбранное наугад. Ну, почти наугад. Сидя тут, в полной тишине, нарушаемой лишь криками извне, раздающимися за толстыми дверьми собора, еще не выбитыми бравыми сотрудниками НКВД, Варвара чувствовала, как совсем недалеко, буквально в паре улиц, сидит сущность, от которой волнами исходит самолюбование, что купается в собственной мощи и власти. Война чувствует их всех, знает их всех не понаслышке. Они не раз пересекались, а как иначе? Неотступно Грехи появляются там, куда идут Всадники; либо же оставляют после себя выжженное поле человеческих душ, прогнивших, забывших о всепрощении, и именно они становятся падальщиками, могильщиками - засеивая это поле новыми жизнями, взращенными через боль, страх и страдания.

[indent] Папа подарил ей силы, которыми она может пользоваться, даже если не призвана престолом, у нее в руках любая вещь может стать оружием, любое оружие она может превратить просто в вещь. Но Варя не хочет этим заниматься, ей претят такие вещи. Варя выдыхает, поднимается со своего места, чтобы через минуту выйти через боковую дверцу, и оказаться за спинами митингующих, тех, кто готов до последнего отстаивать свое духовное наследие. Варвара врывается в общий поток криков, у нее в руках не плакат, не транспарант, а икона, к которой она то и дело прикладывается губами. Выстрел в воздух, предупреждающий - заставляет толпу замолкнуть, испуганно присесть, прижимаясь друг к другу, и лишь рыжая девчушка, смешная в нелепой фуфайке, стоит прямо, прикрывая грудь тяжелой деревянной иконой. Ей в лицо смотрит дуло пистолета, а человек, держащий его, орет так, что слюна брызжет во все стороны. Лощеная морда, гладко выбритые щеки, бледные губы - он хорошо питается, он умело исполняет приказы, поэтому ей заводят руки за спину, заставляют пригнувшись, идти к “воронку”. Варваре в спину несутся сочувственные взгляды, но не единого крика в помощь, не единого жеста - их вера рушится так же быстро, как страх проникает под кожу.

[indent] Война не может их осуждать, они дети Божьи, они дрожащие твари, и отступив единожды - не смогут вернуться в лоно церкви, потому что путь их отныне выстлан грехопадением и печалью. Варвара кидает быстрый взгляд на толпу - они больше ничего не значат для нее, лишь в некоторых сердцах еще теплится надежда, что их религию не смогут попрать, что она восстанет из пепла, но у Войны больше нет иллюзий. Эта страна, этот мир, построенный на крови не сможет выжить.
- Куда ее?
- В штаб-квартиру.
- Как оформлять будем? Как подстрекательницу или зачинщицу?
- Да, там таких, как она, полно еще. Совсем молоденькая, ты посмотри на нее, а. Что же это ты, такая молодая, вон, сразу видно, что работящая, а все туда же лезешь?
- Не разговаривай с ней лучше.
Варвара смотрит в пол, она догадывается, что будет дальше, но разве это жертва во имя своей веры и Отца? Это сущая мелочь, ничто в сравнении с тем, что она готова сделать.
- К Ерофеевой ее потом надо будет доставить.
- Я доложу ей о том, что поймали опасную преступницу.

[nick]War[/nick][status]жертва революции[/status][icon]https://64.media.tumblr.com/611d982293449ea081a26d81f1a7595c/1c82ad1fc5ffd7b8-59/s250x250_c1/506ba790ea1ce62840c49721c02985de35d2882a.gif[/icon][lz]<a class="lzname">War</a><div class="fandom">Christian Mythology</div><div class="info">Воевать ради мира — это как трахаться ради девственности</div>[/lz]

+3

4

[nick]Pride[/nick][icon]https://i.imgur.com/wxnJXgY.gif[/icon][sign]-[/sign][lz]Одно зло родит другое, и не видно конца всем ужасам.[/lz][status]революция[/status]

Они придумали эти правила нового мира и нового порядка, ввели их в народные массы, а эти массы уже вычленили из правил исключения, дополнили их новыми условиями и начали с фанатизмом использовать. Некоторые из них были не совсем на руку грехам, но обойти тонкие места можно, справится силы есть. Силы и время, эти два фактора всегда были на их стороне и никогда - на стороне людей.
Гордыня постучала обратной стороной простого карандаша по папке с бумагами. Ей не нравилась ситуация с этим несчастным собором на Китай-городе. Многие храмы и церквушки разрушались по щелчку пальцев, за этим частично следил ее отдел, но так, скорее из соображений безопасности: во избежании бурления умов народа, чтобы смотреть, кто из интеллигенции что вытащит с собой на Запад из ценностей, кто кого покрывает, кто кого скрывает, кто пытается на этом заработать и кто тайком убегает возносить молитвы Создателю. Глаза и уши есть везде и люди до сих пор привыкают помнить об этом постоянно. Да, им, безусловно, напоминают об этом, как и напоминают о том, что в новом мире не будет места ценностям мира умершего. Конечно, официально, по большей части, это вообще все делалось силами минстроя, их техника, их рабочии, их солярка, их путевые и их отчеты, так же как и их юные архитекторы, мечтатели от мира инженеров, голодные, воодушевленные тем, что могут сами, без связей, пробить себе дорогу в самые верхушки. Эти молодые дарования с удовольствием кидались перекраивать внешний вид союзов, они выдвигали смелые решения, шли вперед революционными шагами, преодолевали себя, смотрели на мир открыто и... Гордо. Они, эти юноши и девушки, строили новый мир, мир без надежды на Бога, мир, где все равны (но лишь вслух, люди никогда не смогут до конца в это поверить, такое лицемерие, такой лицемерие, такие грехи на душу...), мир, где светлое будущее - в их и только их руках, мир, где за то, что на стул стелят газету с лицом вождя - сажают в тюрьму, мир, где пойманного (что важно) за воровство початка кукурузы голодного комбайнера отправят в трудовые лагеря, мир, где за не правильные слова в стихах, рассказанных у памятника Пушкину, могут признать врагом государства.
Мир, который улыбался широкой улыбкой советского рабочего и тихо сходил с ума в паранойе и бреде преследования. Мир, где женщина стала равной мужчине и мир, где нет ни то, что свободы выбора, где вообще не осталось выбора кроме "дышать или не дышать". Мир, где из месяца в месяц увеличивались удои и статьи в передовице шли одна за одной, а дети доярок пухли с голодухи и умирали от брюшного тифа. Мир показательной стабильности. Мир паники и страха.
Новый.
Светлый.
Прекрасный.
Прогрессивный.
Мир.
Гордыня ухмыльнулась, еще раз постучала карандашом по папке с бумагами и поднялась с кресла. Сегодня ее ждет интересный день, она чуяла это всем своим нутром. Впрочем, они существовали в такое время и в таком месте, что все события вокруг были интересны. Не покрыты пятнами зеленой плесени от старости и отсутствия свежего воздуха, нет, те века прошли, сейчас всё набирало обороты и рычало, как новенький мотор.
- Разрешите?
- Слушаю вас, - она подняла глаза на двух молодых офицеров: обоим лет по двадцать семь-тридцать, молодые, резвые, бойкие, образвание получали уже при советах, успели повоевать, обзавестись семьями и проложить себе путь наверх. Ну, пока не на самый верх, но с их огнем в груди грех была уверена в том, что все-то у офицеров служится хорошо. Слишком уж они верят в себя и в свои силы.
- Товарищ Ерофеева, - один откашлялся в кулак и вышел на шаг вперед. Заложил руки за спину, выпрямился и нахмурился, - батюшка вчера вывел прихожан прямо с молитвы, пока мы к ним прорывались, задержать никого не удалось. Но, задержали молодую женщину, она держала в руках икону из собора, когда мы подъехали, отдавать отказывалась. Сопротивление оказывала умеренное, временно размещена на минус первом этаже, камера двести шестнадцать.
- Дай угадаю, - Гордыня подалась вперед, скривила губы в ухмылке и нараспев произнесла, - молчит и смотрит волком?
- Так точно, товарищ, - кивнул мужчина.
- А с собором что?
- Кхм, - он еще раз откашлялся в кулак и нерешительно поднял глаза на начальника, - товарищ Ерофеева, разрешите не по уставу изъясниться?
- Валяй, - она махнула рукой и откинулась на спинку кресла.
- Д... Чертовщина какая-то, не поддается логическому объяснению. Техника глохнет, люди то на землю падают, то в панике бегут, пробовали все - карабины, пистолеты, ну вот не стреляют и все, клинит оружие. Я во все это божественное не верю, - он повысил голос, ударив себя кулаком по груди.
"Зря, ой, зря, милый..." - мысленно хмыкнула Гордыня.
- Но я и логического объяснения не могу найти этому. Сговор это, фокусы, мошенничество. Люди либо подговоренные, а оружие не со склада или снаряды бракованные, или... - он развел руками.
- Но при этом всем оружие потом на приемке осматривали и установили, что все единицы в полном порядке, смазка свежая, патроны заводские, инвентарные номера совпадают, так?
- Так точно.
"Если бы ты только знал, как же ты сейчас близок к правде".
- А хорошо ли вы, товарищ Попов, знаете последние научные работы? - Она встала из-за стола и медленно вышла на середину кабинета, - Давно ли брали в руки "Журнал экспериментальной и теоретической физики"?
- Давно, товарищ Ерофеева, - под пристальным взглядом ледяных глаз офицер вновь заложил руки за спину и устремил взгляд в глубь кабинета, куда-то в сторону портретов Ленина и Маркса.
- А вы возьмите, возьмите, почитайте на досуге, - Гордыня подошла почти вплотную к мужчине и, не отрываясь, смотрела в его глаза, пока ждала ответа. Видела, как дергается в микротике его щека, чувствовала, как он почти перестал дышать, ощущала, как ему страшно и... неловко? Неужто гвоздичный аромат начальства в такой близости заставлял его так подбираться внутренне? Или он просто стеснялся опустить взгляд, лишь бы ненароком не скользнуть глазами   по белоснежной рубашке женщины? Впрочем, нет, вряд ли, скорее просто до ужаса боялся быть опозоренным и униженным, боялся, что пострадает его гордость. - Исследования радиоволн и частот зашли на столько далеко, что я не удивлюсь, если где-то поблизости мы сможем найти какой-либо прибор, вражеский прибор запада, который их испускает и заставляет людей сходить с ума, падать на землю и думать! - Она подняла вверх указательный палец, прямо перед носом подчиненного, - Думать! Что это "какая-то чертовщина" и оружие, произведенное на наших, советских, заводах, по нашим чертежам, нашими мастерами, показавшее себя в боях, и не может выстрелить, будучи полностью исправным! И от чего?! - Она резко развела руки в стороны, - От... Божьего провидения? М? От молитвы какой-то девчонки с иконой? От того, что попы разбивают лбы в поклонах? Не будьте кретином, товарищ Попов! Мы живем с вами в просветленное время, во время науки и прогресса, мы строим свое социалистическое настоящее, оторванное от рассказов полоумных бабок про чертей и святых, наши люди все могут отбъяснить наукой, так что обойдемся без этой вашей... Чертовщины.
В несколько шагов и в звенящей тишине она пересекла кабинет и подхватила со стола ключи от входной двери.
- Отопление внизу дали? - Гордыня кинула недовольный взгляд в подчиненных, без слов говоря им что-то вроде "Я вам покажу еще, как в Бога верить..."
- Никак нет, товарищ Ерофеева, - кивнул второй мужчина, все это время стоящий у выхода из кабинета и молчавший.
- Ладно, - она подхватила черный кожаный плащ, висевший на крючке на стене, надела его, не застегивая, сунула в карман спички и папиросы, хотя курить и не любила, но образ получался более внушительный именно с папиросами и горьким запахом табака, а не с карамельками "Лимон". - Идем к этой вашей с иконой, поговорим с ней, вдруг расскажет, куда настоятель сбежал и откуда ноги растут у этих провокаций.

Ей не надо было даже заходить в кабинет, где сидела юная особа, чтобы понять, что, во-первых, особа такая же "юная", как и сам грех, а во-вторых, что весовые категории у них разные и если кое-кто толстенький и вредненький махнул уже своей пухлой ручонкой и спустил своих цепных песиков, то скоро не только в здании на Лубянке станет жарко, но и по всей стране - как минимум. Оставалось только понять, кого же они поймали. Кого конкретно.
- Что ж ты так, Варенька, - толкнув дверь камеры так, что та впечаталась в стену, Гордыня зашла в полумрак кабинета и щелкнула выключателем на стене, добавляя себе света, - Смотри-ка, почти передовик труда. Еще немного и можно было бы идти за партбилетом, а дальше - больше, смогла бы не просто кирпичи туда-сюда таскать,  встала бы бригадиром, потом начучастка, хотя... - Гордыня захлопанула папку с документами, которую читала за секунду до этого и подняла глаза на пленницу НКВД, - уверена я, что "липа" твое образование, у тебя ж наверняка не больше трех классов церковно-приходской. Читать-писать старые тетки научили, да и хватит. Верно?
- Товарищ...
Жестом она велела замолчать офицеру, пока во все глаза рассматривала девушку перед собой. Руки пленницы сковали наручниками и пристегнули это все к кованному кольцу, вбитому в деревянный стол. Ни в туалет сходить, ни прилечь, ни попить... Да, эти стены умели ломать людей, многие даже не могли представить на сколько... Вряд ли только они смогут сломить ту, которая сегодня здесь оказалась.
Война.
Грех ее узнала, лишь взглянув в глаза. Там виднелись алые пятна на серебре клинков, там виднелись следы агонии павших воинов, там виднелся очистительный огонь войны.
Где-то между лопатками похолодело от страха, мурашки пробежали и скрылись в копне белых волос. Что ж, радовало, что это Война, а не Смерть, например, но присутствие на столько сильного Всадника все равно выводило из равновесия. И главное было - не показать ни единым мускулом, что ей сейчас не по себе. Не по себе от того, что Всадники - суть предвестники большой беды, катастрофы, Апокалипсиса. Они приходят последними, когда уже некому приходить, и оставляют после себя лишь выжженную землю, на которой, конечно, можно потом взростить свежую поросль, но происходящее вокруг не несет никогда ни капли удовольствия, особено - эстетического. Кровь, болезни, обезображенные трупы, смрад разложения, погребальные костры и жирная сажа, слезы, упования на боженьку, мольбы... Все это заставляло кривиться. Мысленно отмахиваться. Или, возможно, думать, какой же наряд и какие туфельки надеть в ближайшее время для того, чтобы красиво и с пинка открыть еще одни двери. Открыть их и передать из рук в руки такую ценную добычу Светлейшему. Его это позабавит, Гордыня пребывала в стопроцентной уверенности.
Однако, не стоило недооценивать ситуацию.
- Ну и? - Гордыня кинула на стол папку с документами и уперлась руками в спинку стула, стоявшего напротив Войны, - Сдалась тебе эта икона, сдался тебе этот собор, поп этот сбежавший, людишки. Скажи мне, милая, неужто тебе нравится все то, что просиходит вокруг?

+3

5

[nick]War[/nick][status]жертва революции[/status][icon]https://64.media.tumblr.com/611d982293449ea081a26d81f1a7595c/1c82ad1fc5ffd7b8-59/s250x250_c1/506ba790ea1ce62840c49721c02985de35d2882a.gif[/icon][lz]<a class="lzname">War</a><div class="fandom">Christian Mythology</div><div class="info">Воевать ради мира — это как трахаться ради девственности</div>[/lz]

[indent] Война не сопротивляется властям, но и сотрудничать не спешить. Она держит рот на замке, понимая, что любое ее слово может привести к катастрофе. У Варвары свои собственные цели, они весьма простые, можно даже сказать, что незамысловатые: нести слово отца в массы, отстаивать свою веру, уничтожать безбожников. Варвара знает точно: она борется за правое дело, даже если оно несет за собой множество жертв. Поэтому Война не расстраивается, когда ее буквально сталкивают с лестницы, едва слышно усмехаясь в спину: ей никак не удержать равновесие, руки скованы в наручнике за спиной, возможности для удержания баланса нет. Но она умудряется это сделать, перенося вес с одной ноги на другую, как когда фехтует. Ее не злят эти люди, как могут злить дети, у которых нет родителей, которых покинули еще в младенчестве? Как могут злить юродивые и умственно отсталые? Они ведь не по своей воле стали такими, просто так сложились обстоятельства, просто такова жизнь, и распространять на них агрессию - это означает стать с ними на один уровень.

[indent] Война вопреки всем сомнениям, как ей самой кажется, вовсе не злая, не агрессивная. Она несет свою ношу со скорбью, со всей ответственностью, не гордится своим призванием, отрицает все иные вариации грехов, и живет почти скромно. Ее могли бы даже признать святой, будь она человеком, и не будь она Всадником Апокалипсиса. Варвара не собирается прогибаться под этим миром, но для достижения своих маленьких целей пойдет на все, оперируя тем, что так надо, что это правильно. Войну заталкивают в одну из клеток: крошечное помещение с тяжелой дверью, где вместо окошка сплошные решетки с выемкой под поднос и скудную еду. С неё сначала снимают наручники, а потом заново пристегивают к кольцу, прикрученному к деревянному столу.
- Не разговаривайте с ней до прихода начальства. Нечего с такой паскудой ляса точить, понятно? - Тот, что ее схватил, смотрит недобро, смотрит исподлобья. Но Варя видит на глубине его глаз потаенный страх, не перед ней, нет. Это было бы слишком просто и очевидно. Люди боятся не ее конкретно, а то, что она воплощает, то что неизменно ведет за собой: голод, разруху, смерти, болезни. Братья и она связаны между собой нерушимой связью, между ними тысячелетия взаимодействия, но они другие. Война самая благородная из них, так она считает. Смерти все равно, что происходит, он просто исполняет свои обязанности, невзирая ни на что, ему нет дела, кем вы были или кем могли бы стать, он не упивается своей властью. Его мягкая кошачья поступь не слышна, но его боятся больше остальных.
- Если что попросит - отказать. Скоро буду.

[indent] Война смотрит ему в спину отсутствующим взглядом, ей нечего добавить, нечем оправдаться. Варвара размышляет лишь о том, что они будут делать дальше. Прикрыв глаза девушка мысленно возносится над городом Москва, окидывает его взором божьим, считывая все изменения. Как бы они ни пытались заглушить голоса сердец молящихся, не выйдет ничего у них; вера - это то, что нельзя выжечь, но можно лишь на время погасить. Храмы разрушаются, но будут восстановлены; люди теряют себя, но лишь истинные праведники найдут свой путь. Война знает - идеальных не существует; ей пришлось с этим смириться уже давно. Жажда справедливости, нежелание идти на уступки и компромиссы - все это пришлось забыть, когда Отец сказал, что она слишком зарывается, что так нельзя, надо быть мягче. Варвары истинно верует в то, что она со своей семьей не такие, как те, другие. Они порождения времен темных, они вышли оттуда, где ее лик витает ежедневно. Варвара видела всех сыновей своего Отца, с кем-то общалась близко, кого-то избегала. Ей кажется, что так правильно, ведь она не сама себя создала, ведь в ней нет ничего своего; Война - сосуд, наполненные стараниями любящего родителя.

[indent] Истинная сущность ее естества скрыта от ее глаз для ее же спокойствия и безопасности. Ей не говорили откуда она взялась; Варвара не знала детства и юношества, ее просто вытолкали из чрева бытия в сознательном возрасте, снабдив всем необходимым. Варя отрицает то, что с течением лет она смогла измениться, приобрела индивидуальность - другие может быть, но не она. Прогорклый запах серы, который может почуять только посланник небес, чуется в Войне в затхлом помещении с высокой влажностью. С губ Войны не слетает даже облачка, будто бы нет тепла в ее теле, оттого и холод не мучает. Голос звонкий, четкий - таким только гордится можно, особенно тем, как пронзительно звучит каждый слог сонорный, врывается в комнату вместе с порывом сквозняка, лижущего ноги. Варвара смотрит на вошедшую особу, едва удерживаясь от смешка: разве могли быть сомнения, с кем ей придется встретиться на этой территории в такое-то время? Пожалуй, что Гордыня - это тот грех, который, кажется, был создан лишь для того, чтобы сидеть в этой новорожденной стране, управляя людьми, как марионетками. Варя смотрит ей в глаза, не двигаясь, не размыкая губ, чтоб оправдаться или чтобы кинуть обвинения. Зачем? Они обе знают, что она тут не для этого, что обязательно что-то такое произойдет, что заставит Войну встать со своего места, выйти из этого проклятого места, чтобы и дальше заниматься своими тихими делами. Ведь прямого приказа не поступало еще, да и вряд ли поступит.

[indent] - Не имеет значения, что мне нравится, а что нет. Вы творите неправильное дело. Уничтожаете то, что людям веру даровало. Не вы ее подарили, не вам забирать, - хриплым голосом не от молчания, а от рождения, говорит Война. - Они все мне сдались, я за них борюсь, чтоб могли они идти своей дорогой. Негоже забирать у людей то немногое, что у них еще осталось. Насаждение своих приоритетов и своей идеологии - это неправильно, это несправедливо, - раскатистым громом звучит буква “р” в последнем слове. Глухим рычанием верных псов Войны перекатываются отзвуки в воздухе, Война сама вздрагивает от того, каким жестоким получается это слово, каким знакомым, каким липким и сладким на вкус. Варвара откидывается на спинку стула, держа руки вытянутыми, запястья немного поднывают, но то издержки тела, дарованного ей Папой.

[indent] - Люди не ведают, что творят. Они легко подвергаются науськиваниям и сладким речам. Я не могу их обвинять в слабостях, даже несмотря на то, что они следовало бы с ними бороться. Мы все дети Божьи, - Война произносит эту фразу, вскинув подбородок, и уставившись в лицо Гордыни. Она красивая - это факт, хотя для Варвары понятие красоты весьма абстрактно. Красивым она считает людей, что склонив головы, опустившись на колени возносят хвалу небесам. Остальное чуждо Войне. Ей так хочется думать. Ей не хочется вспоминать кровавые пейзажи, не хочется думать о том, как алый рассвет всходит над полем битвы, как первые капли росы оседают на остывающих трупах поверженных еретиков и верующих, чьи души несомненно попадают в лучшее место. Нет. Она не такая, нет ей удовольствия в том, что приходится делать. С ужасом думает Варвара о том дне, когда вновь придется взять под узцы Рыжего, а после, взобравшись, обнажить свой алый меч, налитый кровью.
Война встряхивает головой, судорожно вздыхает, облизывая пересохшие губы. В соседстве с грехами всегда есть свои нюансы для таких, как она. Другие с ними сотрудничают, особенно Мор и Похоть - любят быть рядом друг с другом, неизменно устраивая светопреставление. А что им еще остается? Война порой невольно думает о том, что их создали не для чего-то конкретного, а для мифического устрашения смертных, вот, мол, будете так себя вести, устрою вам Апокалипсис. У всех есть цели, у всех есть свои задания и планы, лишь у нее призрачные надежды, что однажды Папа все же позволит ей действовать в полную силу.
- Я могла бы задать этот вопрос и Вам, товарищ Ерофеева, но боюсь, что ответ мне уже давно известен. Если бы вам все это было не по вкусу, то вряд ли бы мы смогли встретиться. Хочу, чтоб ты знала, - Варвара резко подается вперед, молниеносное движение, встреченное поднятыми пистолетами, направленными ей в лицо, и поднятая ладонь Гордынь, приказ остановиться. - Скоро будет кровавое месиво. То не моих рук дело, не-е-е-ет, - Война улыбается, даже скалится, и запах мокрой шерсти разносится по клетке. Но будто по щелчку пальцев Варвару отбрасывает к спинке стула, стирает с ее лица ухмылку, и прежняя смиренная рыжеволосая девушка опускает взор к своим рукам, где под ногтями грязь и кровоточат заусенцы.

[indent] - Что делать со мной будете, товарищ Ерофеева? В лагерь или на эшафот?.. Я ничего не делала, икону мне всучили, когда я из храма выходила, - Варвара пожимает плечами, не смотрит больше на Гордыню. Чем дольше взгляд - тем больше соблазнов, тем больше темноты наступает на светлый облик священной Войны. Она сжимает и разжимает пальцы в кулаки, старается дышать глубже, но металлический привкус на языке уже добрался до сознания. Нет. Варвара не такая. Она не пойдет на поводу у греха.

+3

6

[nick]Pride[/nick][status]революция[/status][icon]https://i.imgur.com/wxnJXgY.gif[/icon][sign]-[/sign][lz]Одно зло родит другое, и не видно конца всем ужасам.[/lz]

3. И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. 4. И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

Она смотрит в глаза пленнице не отрываясь, не отводя взгляда, рассматривает прожилки на радужке, ловит трепет ресниц. Она... боится?
Опасается.
Близко пока не подходит. Ловит запах псины, ловит вонь завода, протухлого супа, крови. Пока присмотреться надо, подойти она всегда успеет.
Всадники - фигуры неоднозначные. Они - словно стража, они - судьи, они - палачи. Их спускают с цепи, а направление они уже выбирают сами и оставляют после себя лишь отравленные воды и выжженные земли. И после них, после этих мстящих святош кто-то имеет претензии к созданиям Ада? Падшие ангелы  и новоиспеченные демоны, переродившиеся из черных смертных душ, они все хотя бы честны с этим миром, они не скрывают гнилости своих душонок, не припудривают язвы мерзких мыслей и не заливают ароматами гвоздики и мускуса вонь от своих делишек. Что уж говорить про Грехи?.. Они чисты в своих помыслах, они придерживаются своих предназначений, они такие, какими Он их создал до своих основных творений. Или что, теперь они, как нынче принято говорить, создания второго сорта? А всадники? Они же ничем не лучше, они - божьи твари, созданные, чтобы открывать ворота в Ад и вынуждать туда двигаться ровными рядами тех, кто Создателю неугоден. Да еще и в какой извращенной форме! Чума, Голод, что диктуют свои изуверские условия "Кто остается, а кто - не достоин жизни", Смерть, которому все равно, чью жизнь прерывать. Война? И Война. Которая сидела сейчас за пошарпанным деревянным столом в коморке НКВД и смотрела на Гордыню, как псина, загнанная в угол. Та самая, у которой и зубы все еще на месте и терять уже нечего. Такая кинется на последнем издыхании и метить будет прямо в глотку, и если суждено ей будет сдохнуть, отравившись кровью своего врага - так значит так тому и быть. Она - не просто воин, она и есть сама - Война, а значит - опасна до крайности. Война не проходит без жертв, война не проходит без крови, война - дело грязное.
Плотная кожа трещит и натягивается на рукавах плаща, когда блондинка сцепляет руки на груди и, надменно ухмыляясь смотрит на пленницу.
- Не мы? - Гордыня мотает головой и почти смеется. Она потирает переносицу пальцем, пока Война скрипит своит отнюдь не ангельским голоском. Бедные, несчастные детки, они все метят себя в верхушку пищевой цепочки, раз за разом стараясь быть выше и круче, чем они есть на самом деле. Но... Не при свидетелях такое рассказывать вслух. - А какая дорога, Варенька, какая, к черту, дорога, а? Что мы у них отняли? Мы отняли у них запудренный мозг, мы отняли у них слепое поклонение картинкам? Своей дорогой они идут, - отсмеявшись, Гордыня хрипло вздохнула, - Своей дорогой они до кустов срать только бегают.
Упертая. Сидит, скалится.
Неоднозначные они фигуры: грешат ради спасения, вешают на себя ярмо преступника, уничтожителя, за шкирку еретиков и атеистов хватают и прям в котел кипящий отправляют. Убийцы. Все четверо - первоклассные убийцы. И у каждого в зубах индульгенция от самого высшего начальства. Разве ж это не лицемерно с его божественной стороны?..
"Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку".
- Мы - не дети, Варя. Мы - твари, которых папаша очень не взлюбил, а поэтому отдал нам самую скверную работу. Мы - суки, которые все себе простят и на которых можно не обращать внимания, не тратить свое драгоценное время. И ты, и я. Но, в любом случае, рано или поздно любой ребенок покидает родительский дом и начинает думать своей, - она постучала указательным пальцем по своему виску, - головой. У родительства свой план, свои нормы, свое видение мира. Этих вот - выгнать, а то яблочко не то потрогали, этих - тоже на мороз, думают слишком много, ишь, слова новые выучили! А эти вот - пусть дома сидят, неча им по улицам шарахаться, вдруг лапти испачкают, а мне потом новые покупай? Родители, всегда и у всех одинаковые. Всегда думают, что лучше знают, свою жизнь прожили и за детей смогут. А у детей - другой мир, другие устои, другой порядок, мораль другая. То, что родитель хотел для своих детей может им не подойти, - Гордыня отодвинула стул и села напротив пленницы. Ей не надо было отпускать стражу, помощников, запирать двери, нет, хотят - так пусть слушают, свои иносказательные речи она вела не для них, но для Всадника, - Ты же не дура, понимаешь, о чем я. Каждому свои мозги не вставить, за каждого не выбрать и чем принуждение и склонение голов к алтарям и жертвенникам не равно, как ты там выразилась? Науськиванию? А я бы сказала не так, я бы назвала это свободой выбора. Ты читала Маркса? - Комиссар гб второго ранга откинулась на деревянную спинку стула и исподлобья ехидно смотрела на пленницу, - Он называл религию опиумом народа. Успокоительным. Смиренные, покорные, спокойные, склонив свои головы, отказавшись от боли и чувств, очистив разум, оставив его для молитв, массы людей из года в год, от века в век шли навстречу церкви. И жили, - Гордыня раскинула руки в стороны, - по уши в говне. Думать? Нельзя. Делать? Нельзя. Плохо. Фу. Грешно! Не делать? Да тоже грешно! - Она резко встала, стул качнулся, но устоял, - Тут - нельзя, там - нельзя, тут - лишнего подумали, там - мало подумали, нельзя, нельзя, нельзя! Запреты! Стой! Молись! Взывай! Что-то как-то не так ты взываешь? А давай-ка мы, подруженька, камнями-то тебя забьем, а вдруг ты ведьма! Или в монашки пострижем, а то ты сына мужу кривого родила! Это не отмолила! Или вообще скажут что? С козлами по ночам сношалась, диавол виноват! Не то, что муженек бухал, как сволочь или бил ее, беременную, кулачиной под ребра, нет. Что там попы ваши вещали в массы? "Бейте бабу молотом, будет баба золотом!" И в этом дерьме ты хочешь оставить свое любимое человечество? В этой тине, в которой они тысячелетия существовали, не поднимая головы? Обернись, идиотка! У нас прогресс! Да ты сама кирпичи в руках держала, сама, своими руками будущее строила только вчера. И двадцати лет не прошло с революции, а уже дома - по плану, любовь - по желанию, а не по принуждению, каждому - по потребностям, от каждого - по возможностям. Люди читать и писать научились, образование получают, поля засеивают, науку продвигают, болезни лечат, оружие конструируют, технику! Всю жизнь на рыжем коне с мечом в руке не провоюешь, - она склонилась над столом, нервно заглядывая в глаза Варваре, - копыта собьются, тут план запасной нужен и оружие понадежнее, попрогрессивнее.
Над ухом щелкают взведенные курки. Гордыня вскидывает руку, призывая остановиться своих верных псов и холодно смотрит на подорвавшуюся Войну.
- Не знаю я пока, Варенька, что делать с тобой.
Вся эта бравада у нее самой, она почти что напускная. Не по себе греху, как ни крути. Она-то сбежать сможет, вернуться в чертоги Люцифера, спрятаться за его плечо, потребовать защиты. А вот Всадник тут может наворотить дел, кои потом не разгрести и лет за сто, если папенька "Фас!" скомандует. И Гордыне не нравятся слова про кровавое месиво, месиву она предпочитает эстетику. Хватит с них месива, братец ее потрудился на славу в последние десятилетия, люди, обезумившие от гнева, готовы были снести все на своем пути. Да вот только был ли гнев праведным в тот момент? В него Грех верит с трудом, там что-то другое, там дурман, не иначе.
- Даже если бы я могла тебе поверить, скажем, согласилась бы с тем, что икону тебе всучили, а ты просто растерялась и осталась с ней стоять, пока тебя не скрутили и не привезли сюда, - она сделала пару шагов по камере, заложив руки за спину, - как ж моим помощникам поверить в такое после всей этой раболепной речи в защиту веры, что ты тут произносила? Не могу я, Варвара, не-мо-гу. Могу предложить тебе облегчить участь свою, доказать мне, что не виновата ты, что помутнение было, поп, сука старая, в кадило свое анаши затолкал, да подпалил, всех опьянил, сам, поди, выблядок степных народов оказался, всю жизнь втихаря за алтарем затягивался. Во имя отца и сына, - Гордыня растянула широкую улыбку и змеей скользнула за плечи пленницы, - так и скажем, коли расскажешь мне, как так вышло, что товарищи рабочие не могут ваш храм этот снести, а у милиции оружие отказывает и разум мутится на порожках. Чем вы его закляли так? Даже нет, не так, - она опустилась позади Войны на корточки и, обхватив пальцами спинку стула, выдохнула Варваре на ухо шепотом, - Сними свои чары, Война. Открой глаза. Возьми красное знамя. Оно же твоего цвета, милая. Веди агнцев сих в светлое будущее, - она мягко улыбнулась и аккуратно, нежно поправила выбивающиеся каштанове прядки волос Всадника, заправила их своей рукой той за ухо, почти любовно, - Скажи мне, как храм этот снести? Как зайти в него? Как?

+3

7

[indent] Варвара дергается на стуле, как от пощечины – слова Гордыни летят в нее остриями вперед, пронзая сильный разум, входят, как по маслу. У Войны свои принципы, как ей кажется, у нее своя идеология, к которой никто не подпускается даже на пушечный выстрел. Среди своих братьев она единственная, кто так искренне верит в правое дело своего Отца, кто предан ему до кончиков ногтей, и не живет для себя. Да, и зачем? Ей так хочется думать, она так думает, воспевает внутри себя великие деяния отца и сына его, другого, главного, любимого. Скрипят зубы, заостряясь.
- Нет, богохульные книги подобных старых маразматиков не читаю. Его идеи утопичны и не приведут ни к чему хорошему, - бурчит себе под нос, провожая тяжелым взглядом каждое размеренное движение сотоварки своей. Они такие разные – они такие похожие. Война хочет рявкнуть: не смей меня сравнивать с собой, бесовское отродье, ты не такая,  как я – ты Грех, а я очистительные огонь, я священная Война, цель которой облагородить этот мир, искоренить скверну, что ты своими пальцами распространяешь со скоростью, которой позавидует любой из твоей прогнившей семейки. Но Варенька молчит, потому что речи эти злые, речи эти неправедные, а она не такая ведь, не хочет опускаться до уровня Гордыни.

[indent] - Свобода выбора? О какой свободе выбора может идти речь, если вы уничтожаете варианты, если не разобравшись, громите дома божьи, так вы даете выбор? Верить в то, что навязано государством, или не верить вовсе? Так это не выбор, это суть едино, - не выдерживает Война, крепко сцепив пальцы в замок, чуть подается вперед, впериваясь взглядом голубых и ясных глаз в холод сибирского неба в глазах Гордыни. – Вы только лжете. Делаете это так виртуозно, так картинно, что не подкопаться. Для вас ничего не стоит уничтожить старый мир, а на его останках, на его костях и крови, пропитавшей землю, построить что-то новое, мерзкое, грязное, обплеванное, - слюни летят из ее рта вместе с шипением, глаза сужаются до опасных щелочек, контроль подводит Варвару. Легко держать себя в руках, когда рядом нет провокатора, когда рядом не вьется змием окаянным вот эта вот.

[indent] - Исказить, соврать, вырвать самую грязь – это вы умеете. Чистый светлый мир? Прогресс? Разве не может прогресс идти рука об руку с верой? Ведь не по своей воле он происходит, то вам даровано свыше, то направление задано путем веры и Господа Бога. А вы все это опошлили, довели до греховного падения. До сих пор в станицах казачьих обряды венчальные и похоронные проводят со всеми возможными соблюдениями, - Война смеется, краснеют ее глаза, кровью белки голубоватые наливаются, они с Гордыней закусились славно, не ведает Ерофеева, что творит, не понимает, какую бучу поднимает, провоцируя. Да, и Варвара сама о том не догадывается, как и о том, что уже подсеклась на крючок, как рыбка золотая. – Создавать свою религию, называть ее другим именем, воздвигать до идолов живых людей, порочных и злых – это твой выбор? – Вопрос риторический, ответа не требуется, Война его и не ждет. Они говорят об одном и том же, это ясно, как Божий день, но разными словами. Просто потому что преследуют разные цели.

[indent] Последние слова режут с той же остротой, что и меч ее собственный. Варя вскидывает на Гордыню взор полыхающий, кривит губы в ухмылке:
- А кто это тебе такое сказал? Покуда существуют люди, существую я, - тихим шипением разносится голос ее, едва уловимый для человеческого слуха,  но звоном колоколов церковных опускающийся на уши Гордыни. Война вздрагивает в очередной раз, дергает головой огненной, пытаясь отогнать наваждение это. Все промыслы греха окаянного, все это ее фокусы, действует даже на нее, ищет за чтобы уцепиться, но не сдается Варвара, не позволяет сторонам темным взять верх: она их искоренила, от них избавилась тысячелетия назад, ничто назад не приведет к этому падению ужасному. Она не порождение геенны огненной, она с небес спущенный ребенок, руками Отца сотворенная, не бывать тому! Речи ведет Гордыня злые, но мягкие, стелет соломку под спинку Вареньке, пытается умаслить, уболтать, заставить, но крепко спаяны губы Войны, она не позволит им решить эту проблему просто так, не даст возможности разрушить место священное.
- Не буду я ничего говорить. Можешь на пытки отправить, можешь, что угодно делать – просто так не получишь ты храм этот. Порочить честного человека, человека, кто имя Божье до людей доносит, не буду. Не можете войти, потому что недостойны, потому что сил у вас недостаточно, веры той же самой. Икону мне может, и всунули в руки, мне нет нужды лгать и изворачиваться змием, но туда я шла по доброй воле, по вере своей, - Война в сторону головой ведет, от рук прохладных откланиваясь, неприятно ей прикосновение это, серой разит адской, демонами и отступничеством. Не хочет Варвара думать о том, что ее существование в мире этом бренном – с дозволения батюшки, убеждает себя лишь в том, что это ошибка, что Падший просто сумел обойти законы все, создать свое, извратить светлое, гнилью присыпать, ростки ужаса до деревьев исполинских вырастить.

[indent] Варвара не умеет лгать другим, но себя обманывает, будь здоров. Другой она была когда-то, в самом начале своего пути: упивалась красным цветом, обагривали ручки свои белые, тленом нетронутые, кровью инакомыслящих. И не хочет думать Варвара, что с тех пор многое изменилось – в том числе и те, за кого она боролась. Ей столько раз внушали новое, что оно стало давно забытым старым. Нет у нее иного пути теперь ныне, кроме как следовать беспрекословно приказам. Но чешется, зудит в суставах бунтарство, Гордыней подкормленной, и все сложнее с ним справляться, сложнее держать себя в руках.
- Если я, куда и отведу твою паству, Ерофеева, так это только к вратам адским, лично во главе стану, лишь бы посмотреть, как эти проклятые души горят в пламени возмездия, да на вертелах крутятся, - Варвара едва поворачивает голову к Гордыне, и в глазах, голубеньких, как васильки, не пламя разгорается, а кровь еретиков стекает по белкам, да по радужке, маревом закатным расползается. И понимает, Варвара, что в этот момент участь ее решена окончательно и бесповоротно, и встречать надобно судьбу свою подбородком вскинутым, губами растянутыми.


[indent] Сложно быть женщиной в лагерном поселении. Сложно быть женщиной хрупкой и немощной: таскать балки тяжелые, за станками работать, да за мужиками поспевать. Но Гордыня знала, что делать, на какие такие работы отсылать Войну, помня о том, что то только лишь внешняя оболочка. Война долго держалась, Война старалась помогать, делать все, чтобы не думать о ростке, что в ней Гордыня успела речами своими богохульными взрастить.
Однажды майским утром, примерно в семь утра, старшина обнаружил, что кого-то не хватает в отряде. Быстрая перекличка выявила отсутствие гражданки Полевой Варвары Николаевны. На уши поднялся весь состав, искали, пытали других заключенных, но найти так и не смогли. Отправляли в лес поисковые отряды, рыскали по всем закуткам возможным, но так и не смогли найти беглянку, объявив вышестоящему руководству, что, дескать, не выдержал женский организм работы, поэтому психика подвела, и скончалась заключенная. И только на столе у Татьяны Ерофеевой лежал конверт белого цвета без опознавательных знаков, но с листом бумаги внутри. На нем размашистым почерком были выведены слова: «Я приду за каждым из них. Ты вернула меня к братьям».

[nick]War[/nick][status]жертва революции[/status][icon]https://64.media.tumblr.com/611d982293449ea081a26d81f1a7595c/1c82ad1fc5ffd7b8-59/s250x250_c1/506ba790ea1ce62840c49721c02985de35d2882a.gif[/icon][lz]<a class="lzname">War</a><div class="fandom">Christian Mythology</div><div class="info">Воевать ради мира — это как трахаться ради девственности</div>[/lz]

+3

8

[nick]Pride[/nick][status]революция[/status][icon]https://i.imgur.com/wxnJXgY.gif[/icon][sign]-[/sign][lz]Одно зло родит другое, и не видно конца всем ужасам.[/lz]Божественный замысел.
Гордыня не выносила это словосочетание, оно несло в себе так много смысла, так много мыслей, так много часов раздумий и жонглирований словами, так много... бесполезного. Любой бред, который вышел у Него из-под контроля отлично вписывался в этой понятие "замысла", любая ошибка природы, его Божественной природы, любое стихийное бедствие, за которое его ненавидят, любая тварь или сущность, созданная, как сторожевая псина, для охраны и защиты, или даже совершенно случайно, они все были божественным замыслом. Как и любая болезнь, уносящая тысячи жизней, как засуха, как война с иноверцами. Не надо было даже ничего добавлять, чтобы смертные зачинали усердно хмурить брови и глубокомысленно кивать.
Они обе в этой темной сырой комнате, Всадник Апокалипсиса и Смертный Грех, они обе - черновик Его творений, тот тонкий лист, на который с пера упала жирная чернильная клякса. Они обе - замысел. Они обе несут в себе функцию, которую вложил Он. Они обе в своей сути есть разрушение, а не созидание, они обе - те, кто выполняет омерзительную грязную работу, от которой у чистюль-ангелов носики морщатся. Они обе ведут людей в пропасть, обе сжигают в печах миллионы душ, обе запятнались по самые уши, грязь эта въелась в каждую пору, она пеленой лежит на глазах обеих. Они - чернорабочие, которые не попадаются на глаза начальству, чтоб не ранить чье-то чувство прекрасного. Но они - верные псы Создателя, просто одну он посчитал нужной выкинуть за пределы своего царства и назвать злом, а другую - наградить собственным пони. Папочки всегда такие несправедливые к своим девочкам.
- Жаль мне, Война. Жаль, что сути ты не улавливаешь, - Гордыня уперлась в потертую поверхность стола ладонями и опустила голову, позволяя светлым волосам упасть на щеки, отгородить сущность от остальных на пару коротких мгновений. - А в сути этой мы с тобой мало чем отличаемся друг от друга. И если б ты меня поняла, то проблем стало бы в разу меньше, но... - Она громко ударила ладонями по поверхности стола и на каблуках резко развернулась в сторону выхода. Полы кожаного плаща хлопнули по ногам, - Ее - в камеру, ее документы - мне на стол в полном объеме. Где училась, где крестилась, все от и до. Пока я место ей не подберу, посидит тут.
Она не оглядывала на Войну, но затылком чуяла тяжелый взгляд Всадника. Чувствовала, как ненависть волнами заполняла темную коморку. Чувствовала и самую каплю сожалела: переманить на свою сторону такое Божье творение тянуло бы за еще одну золотую медальку в личном рейтинге.
Бестолковая. Упертая. Но самое страшное - опасная. Опасная до крайности, кровь кипит в венах, словно лава в жерле вулкана, еще немного, только дай ей волю и меч в руке сверкнет, за свои идеалы, за маковки позолоченные будет отрубать головы всем, кто встанет у нее на пути. И чем же она отличается от адских тварей?.. Убивает за благую цель?
- Что хотела спросить, пока не ушла, - Гордыня остановилась в дверях камеры и повернулась к пленнице лицом, - а разве за нарушение заповеди про "не убий" твоя задница не должна попасть на вертел в обход папочкиного цартва, а? Или что это у нас тут, исключения нарисовались? Всем нельзя, а вам четверым можно?.. - Она демонстративно постучала пальцем поподбородку, - Я всегда думала, что хорошие ребята должны соблюдать заповеди. Интересно получается, интересно...
Она усмехнулась, тряхнула головой и вышла из камеры. Охрана щелкнула замком на засове. Заложив руки за спину, размашистым шагом, вбивая каблуками кирзовых сапог пыль в старые деревянные полы, комиссар отправилась к себе в кабинет.

- ...решили, куда ее? - Молодой офицер сидел за узкой частью т-образного стола комиссара и перебирал бумаги по последним делам.
- Кого?
На улице жизнь шла своим чередом: две пожилые женщины прямо под окнами комиссара обсуждали какого-то "Тимофея, падлу", который вчера бегал по коридорам коммуналки за женой с ботаническим справочником и кричал, что б та покаялась, одна тайком перекрестилась, вторая только цокала языком и причитала, что это все от того, что Казанский разрушают.
- Полеву. Ну ту, с иконой.
"Говорят, что иконы батюшка спас, да по мелочи утварь вытащил, это все перепрячут..."
Гордыня усмехнулась и чиркнула спичкой. Женщины все ворковали прямо под окнами управления, словно другого места найти не смогли.
Люди меняются. Не быстро, да, не все сразу, многие - с трудом. Кому-то придется пригрозить, кто-то и сам душу наизнанку вывернет, чтоб только в первых рядах бежать да флагами размахивать, но все поменяются, вымрет одно поколение, подрастет другое, воспитанное на совсем других идеалах. Не будут они пьяными по коммуналкам бегать и просить покаяться. Нет. Они будут показательно улыбаться, махать рукой во славу партии, жить в общежитиях и питаться в столовых, чтобы никакой быт не отвлекал их от воплощения технических идей будущего! А в душе они будут мечтать о собственной квартире с теплым сортиром, ненавидеть пшенку на воде в алюминиевых столовских тарелках, бояться власть и вновь счастливо махать рукой во славу партии.  Они будут перевоспитанными внешне и совершенно искореженными внутри и это будет самой сочной вишенкой на торте из сгоревших заживо душ.
- Под Киров ее, на железку, - комиссар с наслаждением выдохнула облачку сизого дыма в форточку.
Офицер на мгновение замер, поднимая глаза на комиссара. Он чуть не спросил "Почему?" и чуть не добавил сам вполголоса "Тощая ж такая".
Но он не спросил, в очередной раз доказывая себе, что не зря носит свои погоны. Не стоит сомневаться в решениях, принятых свыше.
- Будет сделано, - тише положенно ответил он и сложил листы дела в ровную стопку перед собой. Он пошарил взглядом по столешнице, нахмурился и поднял глаза на Гордыню, - Товарищ Ерофеева, а вы шило не видели? Пару минут назад сшивал, куда закатилось - не могу понять...
- Вон, к телефону укатилось, - она указала пальцем на шило и вновь выпустила клуб сизого дыма. Строительство железной дороги - не самое тяжелое занятие. Можно послать ее на химкомбинат, но многие работают на последних издыханиях, ссыхаясь без госинвестиций. Можно послать ее на сталелитейку или добычу ископаемых, но так - не интересно. На железке ее хрупкое тельце не сможет официально загнутья так же быстро, как на химкомбинате, пусть потрудится рядом со озлобленными и потерявшими всякую надежду ворами и политзаключенными, пусть попробует вселить в их изможденные и измочаленные души слово Божье. Пусть несет свой фитилек веры среди тех, кто думает только о еде и смерти. Лишь бы только больше не мешалась и не ставила барьеры вокруг храмов. Тот, что окружал Казанский смогли разрушить только, когда вывезли Войну за черту города. Тогда и прихожане разбежались и работяги без каких-либо проблем смогли начать разбор сооружения.

Гордыня крутила в пальцах записку и нервно дергала краем губы. Рано или поздно Война бы сбежала из лагеря, это было очевидно, но все таки ж хотелось оттянуть этот момент подальше.
- Я вернула ее к братьям, - чуть слышно повторила она строку из записки, - Я. К братьям. Выходит, что ж, на Земле была только Война все это время? И теперь и ее не осталось?
Записка полетела на стол, сущность откинулась в кресле и потерла пальцами подбородок.
- И за кем ты собралась приходить, милая?
Смысл записки оставался для нее загадкой, о ком шла речь? От бумаги явно пахло кровью и сажей, от нее пахно креозотом, от нее пахло сталью, от нее пахло лошадиным потом и дерьмом. Но на кого намекала Война - покажет время. Если к тому времени, конечно, Гордыня все еще будет на этом клочке земли играть в новый светлый мир будущего.

-... В половину пятого утра Германия разбомбила их аэропорт.
С льдистых глазах блеснул интерес. Она подняла взгляд на офицера, стоявшего с бумажкой в руке в ее кабинете и докладывающем срочные новости последних часов.
Дети собирались в школу, солнышко выглядывало из-за редких мягких облаков, в воздухе стоял горький запах астр и георгинов, Германия напала на Польшу.
- Их броненосец открыл огонь по укреплениям, а сухопутные границы перешли немецкие войска. Поэтому вам просили передать из штаба, что совещание через три часа.
- Свободен, - медленно кивнула Гордыня и невидящим взглядом уставилась в стену.
Она отодвинула ящик стола и выкопала из старых бумаг записку, полученную пару лет назад. Внимательно ее осмотрела и кинула перед собой на кучу бумаг.
Все шло так ровно, так замечательно, так гладко, неужели это маленькое отродье все-таки решилось на широкие шаги и... Почему тогда она, Гордыня, до сих пор не в курсе того, что Небеса что-то затеяли?

+2

9

[status]я есть начало и конец[/status][icon]https://c.tenor.com/lyXvJ1L9dp0AAAAM/cillian-murphy.gif[/icon][nick]Death[/nick][lz]<a class="lzname">Смерть</a><div class="fandom">Christian Mythology.</div><div class="info">и ад следовал за ним</div>[/lz]

Ему претила красная культура, разгоревшаяся на территории того, что еще буквально пару десятков лет назад было великой Империей, оттого он и предпочитал общество почти пасторальных картин Европы, ее живописные маленькие улочки, журчащие ручьи, неторопливую речь немцев, красоту француженок, еще не тронутую зловонным сифилисом. Смерть наслаждался красотой, она была ему доступна во всех проявлениях, и совершенно не думал о том, что где-то у него есть родные. Про таких родных обычно говорят, что лучше бы их не существовала, ну, разве что только сестра заслуживала его пристального внимания, так как там, где она существует, не может мимо пройти он. Но в последние годы Война как-то отдалилась, покрылась пеплом от сожженного ладана и опустилась на колени, воздавая почести Отцу-Благодетелю. Смерть не думал о том, чтобы вновь вернуться к давнему разговору, в котором пытался доказать, что это лишь номинальная должность, что ей нет необходимости быть такой ярой фанатичкой, но все было тщетно.

Сейчас он путешествовал по Польше, не то, чтобы она сильно ему нравилось, просто чутье, точнее предвидение, сказало отправиться сюда. Улыбаясь Смерть потягивал кофе в одном из местных кафе, где с утра подавали еще и отменную выпечку, ароматы корицы и ванили витали в воздухе, хотелось лениво нежиться под августовским солнцем и широко улыбаться. Он планировал обосноваться именно здесь, пока, где-то там, уважаемый неким сообществом фюрер пытался играть в великого полководца. Признаться честно, в какой-то момент Смерть подумал, что там рыскает другая особа, с которой ему некогда уже приходилось сталкиваться не единожды, но опытные шпионы донесли, что сейчас Гордыня работала на Красную Машину, предпочитая иного тирана и деспота, что ж, там ей даже комфортнее будет. Стоило лишь только Смерти пригубить в очередной раз кофе, достать портсигар и зажигалку, как в центре Рыночной площади, словно бы из ниоткуда, в клубах красной пыли, от которой разъедало лицо и легкие, отплевываясь кровавой слюной, брызжа ею во все стороны, появился гнедой конь. Из-под копыт его рвалось пламя, гремели латные доспехи на груди, звенела сталь подкованных копыт, и весь вид его был столь грозен, что вмиг единый опустела площадь, с ужасом и криком разбегались люди, хватали матери детей, крестились верующие, один лишь Смерть сидел с унылым видом, затягиваясь сигаретой – вот уж кого не ждал он в столь ранний час.
- Братец, - растянутый в улыбке алый рот, голубые глаза, с отблеском красных прожилок – она вся сплошной огонь и кровь, удивительная женщина, конечно. – Наслаждаешься кофе?
- Сестра, наслаждаешься эффектными появлениями? Присядь со мной, расскажи, какими судьбами в Польшу, - Война перекинула ногу через седло, а после легко приземлилась на землю. От девчушки, робкой, маленькой, что страдала и стенала в застенках Лубянки не осталось и следа. Поджарая, подтянутая, все еще невысокая, в своем привычном облачении Войны, но пока еще без доспех, лишь с мечом на боку, она медленным шагом приближалась к Смерти.
- Если скажу, что соскучилась, поверишь?
- Нет. Ты не из тех, кто страдает по отсутствию родственников, Варенька.
- Ты знаешь мое имя?
- Я все знаю, - в этой фразе нет высокопарности или заносчивости, простая констатация фактов. Война склонилась над Смертью, вглядываясь в глаза, что по своей чистоте цвета ни чуть не уступали ее собственным, обвела пристальным взглядом острые лезвия скул, и остановилась на губах.
- Какой ты всезнающий. Значит и в курсе того, зачем я здесь.
- Так скоро? – Он удивленно вскинул брови, предлагая Войне сигарету, та отрицательно покачала головой. – Такого поворота я не ожидал. Хорошо выглядишь, мне нравится. Сядь, - он кивнул ей на соседнее кресло, приказал, как непослушному ребенку, Война в ответ лишь клацнула зубами, но отстранилась, все же мазнув губами по щеке. Смерть дернулся, как от удара – паршивка.
- Скажем так, некоторые обстоятельства вынудили меня прервать молчание. Старые семейные связи, - Варвара пожала плечами.
- Вышла на братьев?
- Нет.
- Что, родственники со стороны Старшего Брата?
- Что-то типа того.
- Интересно, кто на этот раз?
- Она, - Варя отвернулась, скрипнула сталь эфеса в маленькой ладошке, соскользнули очередные три капли крови с клинка, орошая землю кровавой кислотой.
- А вот этому я не удивлен. Я же предупреждал тебя, Варя, чтобы ты не лезла в сторону Грехов. Теперь мне разгребать это дерьмо.
- Тебе это нравится не меньше, чем мне.
- Проблема в том, Варя, что я выполняю то, что должно, а ты же устраиваешь Апокалипсис просто так, потому что хочешь.
- Я не хотела этого.
- Нет, ты хотела, - Смерть рявкнул так, что задрожали стекла в ближайших пяти километрах. Он грозной мрачной тенью нависал над Войной, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники ее ротангового кресла; сигарета продолжала дымить между пальцев. – Потому что если бы ты не хотела, то не полезла бы к ней. Я все решу. А тебе настоятельно рекомендую сидеть на месте ровно, никуда больше не соваться. А еще лучше, найди братьев.
- Это разве разумно, бра-а-а-атец? – Война приподнялась на месте, потянулась к старшенькому, хлопнула ресничками, и звонко расхохоталась. – А я думала, что я скучной была.
- Заткнись, Война, пока я не сделал этого сам.
- Что, инцест дело семейное?
- Технически, мы даже не родственники, мы просто сущности.
- Значит никакого инцеста.
- Мне пора, - Смерть отклонился назад, мельком глянув на наручные часы, и стремительным жестом снял со спинки своего кресла серый пиджак. – Я тебя предупредил – не наделай глупостей. У нас не было приказа.
- Как скажешь, валяй.

Из окон дома на Лубянке открывался очаровательный вид на то, что вскоре должно было стать одним из крупнейших детских универмагов в стране, Смерть щелкал зажигалкой, в ожидании одной конкретной особы, с которой ему было необходимо переговорить до того, как они вместе отправятся на заседание, посвященной начавшейся в Европе войне. Смерть устало выдохнул, пряча свою добычу в карман брюк, и повернувшись к окну спиной, застыл на месте, уставившись в одну точку – исправлять ошибки сестры ему было не в новинку, обычно он собирал то, что он пожинала, но сейчас ситуация грозила перейти в катастрофу, а если быть точными – стать началом большой цепочки событий, что в конечном счете приведут их всех к неминуемой гибели. Не то чтобы ему это не нравилось, вопрос состоял в другом: если этот мир рухнет, то что ему будет делать?
- Татьяна Алексеевна, я правильно понимаю? – Смерть оттолкнулся от подоконника, негромко окликнув высокую женскую фигуру, стремительную, дерзкую, как пуля в маузере, невероятно красивая женщина – смертельно привлекательная. – День добрый, товарищ Ерофеева. Я –  Самуил Гаврилович Полевой, - Смерть протянул Гордыне руку, едва заметно улыбнувшись, лишь тонкий намек, не более того. – Комиссар второго ранга, пятый отдел. Я так понимаю, что вы на совещание, не так ли? Курите? – В руках у Смерти мелькнул портсигар, все, как надо – серп и молот на крышке, крепкие папиросы, ничего лишнего. Кроме него самого. Вместо привычного черного кожаного плаща Самуил был облачен в привычные синие брюки с малиновой окантовкой, серая, отчасти даже сиреневая при определенном освещении гимнастерка, проглядывала под защитной гимнастеркой.
- Товарищи, добрый день! Прошу, все уже потихоньку собираются! – Молоденькая, едва соскользнувшая со школьной скамьи, истинная комсомолка и просто красавица Анечка, стояла перед ними, неловко, едва ли не испуганно, улыбаясь.
- Как жаль, товарищ Ерофеева. Не составите мне после собрания компанию? Давно хотел с вами познакомиться лично. А то все слухами, да слухами, - Смерть улыбнулся ей прежде, чем широким шагом войти в зал для заседаний, где уже были развернуты карты, стоял гвалт и курились сигареты. Он почти не выделялся в этом скопище старых маразматиков. В целом, Смерть даже не слишком вдумывался в то, кем он вдруг стал – просто выбрал наугад, ткнул пальцем в небо, какая ирония, и вот он здесь. Поглядывает на Гордыню с легким интересом в голубых глазах – чем же она так взбесила Войну?

Отредактировано Hermione Granger (24.09.22 01:18:18)

0


Вы здесь » ex libris » альтернатива » "В изголовье Черное Распятье"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно