ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » харе кришна донна анна


харе кришна донна анна

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>харе кришна донна анна</span>

    <span class="episodecita"><a name="https://www.youtube.com/watch?v=vHjb2nZzuao">+</a></span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/utGRE9R.png">
</div>

<div class="players3"><span>
     mavka//domovoy
</span></div>

<p>
Автомобиль шел на полной скорости. Платон Андреевич понял, что <i>так</i> не гонятся за беглецами. <i>Так</i> едут только тогда, когда хотят раздавить.
</p>

<div class="data3"><span>
    прямо сейчас и практически вот тут
</span></div></div></div>[/html]

+3

2

Потом наступает время ожидания. Она идёт в комнату соседки и открывает ее шкаф. Долго смотрит в глубину. Медленный взгляд скользит по вешалкам с кружевом, шелком, кожей. Цвета кости или серебра. Обвязанные разноцветными шнурами или, напротив, застывшие в горделивой чопорности строгих в своей простоте линий. Кокетливые, подобные перезревшим одуванчикам, фасоны, невесомые, словно заблудившееся облако, подолы, испещрённые цветочными или геометрическими принтами. Она передвигает вешалки как деревяшки на счетах. Трогает случайно двойное плетение льняной нити, тонко выделанную замшу, скользкий атлас. Тряпки расползались, растекались, плескались свободным кроем, манили обещанием, тоскливо обвисали, жили и ждали. Ее вялая рука тянулась вперёд в эту гущу. Она выбирала любое. Первое, чего коснуться пальцы. А нарядившись, выходила из дома. У неё наступило время искать. Она из тех, кто широко шагает. Под подолом мелькают худые мстительные ноги. От шеи до лодыжек закованная в чужой гардероб, зимой упрятанная в перчатки, осенью таящаяся под зонтом, закутанная в отрезы выкрашенной ткани, она с одинаковой стремительностью пронзает собой что толчею метро и переходов, что извечную городскую сырость и непросыхающую дорожную грязь, что людские взгляды. От волос пахнет чем-то цветочным. Ей не идёт, но она продолжала брызгать ими один раз на волосы. Так положено, когда идёшь на свидание. Слышно, как предвкушающе замирают вокзалы, когда она выходит из дома; как трепещет в волнении аэропорт от амплитуды ее шагов и как вздыхают причалы, уловив в дыхании города ее парадный цветочный парфюм. Ей плевать на общепринятый этикет, где девушкам можно опаздывать к встрече. Это отжившее себя старьё. Как и понятие времени. Она всегда приходит первая. Стоит в зоне прибытия пассажиров Пулково, смотрит на дверь. Не слушает музыку в наушниках и не листает ленту новостей в телефоне. Там, за дверью, ездит лента багажа. Этот звук заучен наизусть. Зона ожидания - ее зона. Она в ней отбывающая. Как наказание. Она, сложив руки на складках юбки, сидит на лавочке у самых жирных туристических точек - у причала на Фонтанке и у Гостинки. В ушах весь день одни и те же слова тёток с мегафоном, заманивающих туристов на свои маршруты. Одно и то же, постоянно, до самого вечера. Можно заметить как грубеют, садятся связки теток-зазывал. Можно замечать, как дыхание щекочет под кончиком носа. Перед глазами вереница высоких автобусов или швартующихся катеров. Вот автобус из Гатчины. Теплоход из Петергофа. Катер с прогулки под разводными. Автобус из Пскова. Весь этот транспорт блюет людьми у неё на глазах. Это отравление, никакой регидрон не поможет. Но в Пскове, Петергофе или Гатчине его не было. Под разводными мостами тоже не катался. Тогда она едет на вокзал. Часами сидит внутри, пока местные менты не подойдут спросить документы. Вы кого-то ждёте? Жду. Потом стоит с таксистами, пока не онемеют ноги и поясница. Таксисты не обращают на неё внимание. Она на них тоже. Ее внимание только на тех, кто выходит. На столиках в ближайших кафе ветер задирает скатерти-клеенки. Опять разбился стакан. Всё это может очень глупо, но уж точно очень упрямо. Говорят, не бывает пустоты. Говорят, всё компенсируется обратно. Один ушёл, значит другой должен вернуться. Значит есть смысл сидеть и ждать. Значит она будет наряжаться. Значит будет искать место их свидания. Значит надо ждать. Стоя глубокой ночью у зеркала в ванной (под потолком лампочка до сих пор без плафона) она умывала лицо и сильно натягивала кожу ладонями. Чтобы стекали вниз уголки глаз, чтобы падали вниз щеки, и кривился рот. Я опять прождала тебя, а ты не пришёл. Ты не выбрал этот день, неделю, этот июль и этот год. Значит я приду в следующий раз. Все равно приду.

Тома сидит на кухне на маленькой табуретке, подобрав ноги к груди, красит веки розовыми тенями. Очень яркими и блестящими ("как тебе?" - "очень блядские" - "заебись!". На самом деле, выглядит так, будто Тома проревела всю ночь). Ручкой сделала «адьё» и воздушный поцелуй в закрывающуюся дверь. Саша едет с Приморской до Маяковской, там пересаживается на красную. Ее юбка на резинке будто оборванная театральная штора, стряхивает мимоходом пыль с чужих ботинок. Она задирает вверх голову на серые в лепнине вытянутые окна Европейского универа и заходит внутрь, стоит у парадного входа в портупеи мраморных ступеней. «Пропуск!» - является лицо высокое, как католический иконостас, в обрамлении седеющей бороды. Бесстрастно ждёт, когда охранник с подозрением поглядывая на ее чемодан, созвонится с факультетом истории искусств. Она же блуждает взглядом по макушкам зависших у стенда «информация приемной комиссии», длинные полоки ключиц степенно вздымаются. В этом ожидании прижимается спиной к колонне, и пружинит от ее престарелой гладкости, как только слышит «проходите». Выбравшись из застенков парадных покоев - два лестничных пролета по семь ступеней, одно ответвление, звуки болтовни и где-то разогреваемого чайника, - она нашла нужный кабинет. Здесь странно. Никакой какофонии звуков, высовывающихся из каждой двери, как это обыкновенно было в музыкальных школах, колледжах и консервах. Никто не гоняет скомкано Шнитке. Никто не распевается. Она постучала и заглянула за дверь кабинета. Разыскала куда пристроить чемодан. Как у слесаря. Или взломщика. Так иногда любят шутить те, к кому она приходит. Дальше все как обычно. Ничего, что она бы не делала из раза в раз. На верхней крышке нет пыли и пятен. Она подцепляет ее пальцами и снимает. Это что-то вроде ритуала. Почти хирургическая кропотливость. Внутри кабинета пахнет давно застоявшимися в вазе цветами. Внутри фортепиано пыльно и пахнет ссохшимся деревом.
— Кажется, три струны расстроено, — говорит ей женщина средних лет. Эта женщина застегивает свою сумочку и собирается пойти в соседний кабинет к коллегам пить кофе. Возможно. Чаще так поступают в присутствии настройщика.
— Крепление подставки для нот. Расшаталось, — отвечает Саша невпопад. На лице скорбная скобка поджатых губ.
— Да. Периодически.
Помимо фортепиано, в кабинете находится пузатый лакированный комод, в котором хранятся ноты и сборники, лавки и парты, а на стене старые часы, проектор и картина: женщина скорбит над благоухающим мужчиной, печальная, но земная и сильная, и которую окружают томные юноши, изображавшие ангелов. Они держат в руках восковые витые свечи. А цветов нигде не видно.
— Я подкручу.
Она остаётся одна. Поворот фиксаторов. Земная и сильная женщина смотрит на неё с картины. Ну что ты смотришь. Не надо мне в глаза заглядывать. Мне от тебя ничего не надо. Мне ни от кого ничего не надо. Для меня все просто, ведь я приняла решение. И я не боюсь. Ничего вообще не боюсь. Я просто жду своё. Мое дело - освобождать место. Чтобы всё оставалось в балансе природном. Или как-то так. Называй как хочешь. Если от меня ушли, значит обязательно ещё придут. Придут, поняла?
И пришли. Когда вновь открывается дверь, она берет в руки отвертку. [icon]https://i.imgur.com/YFddbeN.png[/icon][nick]Mavka[/nick][lz]<a class="lzname">Мавка</a><div class="fandom"> slavic folklore</div><div class="info"> все будут говорить плохое о ней</div>[/lz][status] на глубину. по одному.[/status] [sign] [/sign]

Отредактировано Antichrist (17.08.22 18:23:13)

+3

3

Печь недавно белили – доски все в светлых разводах, старая спешно затирает их грязной тряпкой. На столе свежий букет мальвы красиво подпоясан черной лентой, тяжелой головой кренится к кружевной скатерти и роняет на нее красные лепестки. Кровь с молоком.
– Теленочек мой, – тело от тела и глаза коровьи, грустные. Самые нежные слова в его жизни. Где-то недалеко во дворе глухо бьет об колоду и замолкает топор. Захлебывается в крике первый петух. Скрипит ниже по улице несмазанная колодезная цепь. Он все лежит и думает про эти слова: теленочек мой. Теленочек. Наверное, это моя мама. Из колыбели не разглядеть, да и не хочется. – Кровь моя, сердце мое. Потерпи еще чуточку.
Чьи-то руки, загорелые серым северным загаром, поправляют под ним подушку, накрывают рушником изножье, любовно оглаживают грубый деревянный борт колыбели. Отсюда видно красный угол – строгий и спокойный взгляд Христа, намоленный, побледневший Сергий, влажные от восковой испарины свечные огарки, краюха хлеба поверх рюмки. Пижма сохнет под потолком – он откуда-то знает этот запах и этот вкус, почти полынную горечь. Снова руки. Теленочек. Темная кайма вокруг ногтей. Он силится поднять взгляд, посмотреть ей в лицо, но от этого сонного запаха глаза слипаются, в них молочная пена, белила, немного мальвы – от усталости, он устал, он берег себя для этого сна, может, всю свою жизнь. Это самый важный сон в истории человечества.
– Спи, теленочек, – руки перекладывают рушник ему на лоб: белое сукно, красное шитье. Одну монету на правый глаз – он смотрит другим, сонным, тяжелым, – вторую на левый, и вокруг него темнеет. Запомнил только ее взгляд – воловьи глаза чуть навыкате, серые, как февральский питерский лед.
Потом проснулся у себя. Температура: тридцать девять и три. Стелька свернулась в клубок на груди.

Вызванная Софьей Семеновной терапевтка окидывает его и весь его незамысловатый быт – пыльную Стельку, стопки книг на полу и аптечный развал на тумбочке, – быстрым взглядом, молниеносно засовывает ему в нос омерзительную палку для анализа на коронавирус и на всякий случай превентивно сажает его на пятидневный карантин. Он не в силах протестовать.
– Теленочек, – говорит она, обернувшись в дверях. – Это важно.
– Не понял, – он заматывается в одеяло потуже, рассеянно поглаживая Стельку по холке босой ногой. – Еще раз?
– Тепло и чай, – терпеливо повторяет терапевтка, как-то по-матерински склонив голову к плечу. У нее красивое лицо человека, преждевременно постаревшего от усталости. – Если вы действительно переохладились, а не подхватили вирус, вам помогут тепло и чай. Но и про антибиотики не забывайте. Выздоравливайте.
Он запирает за ней дверь часа через полтора, когда наконец собирается с силами, чтобы встать с кровати. Потом мрачно тащится на кухню, подкуривает себе забытую пару дней назад в пепельнице самокрутку, ставит чайник и ложится горячим лицом на холодную от сквозняка столешницу. После терапевтки, какой бы красивой она ни была, хочется обтереть дверные ручки. После позавчерашней встречи – перестирать всю одежду, перемыть все полы. Когда он пришел, с него текло. Паркет покрылся бензиновой пленкой. Кроссы до сих пор мокрые стоят в прихожей, белая резина стала серой. Его тошнит: то ли от нечистоты, то ли от температуры. Может, от этого невыносимого во время любой простуды вкуса табака. Может, от голода – он тупо лежал три дня под одеялом, питаясь только парацетамолом и минералкой. Может, от внезапно проснувшейся любви к дореволюционной порнографии. Бывает и такое.

Зорица пишет ему во время урока: всплывающее сообщение появляется на экране телефона, пока Кетеван, протеже Гильман, собравшаяся поступать в МГУ, сбивчиво рассказывает ему про итоги коллективизации.
– В общем, из плюсов: налоги выросли в три с половиной раза. Хотя я бы начала с минусов. Можно я начну с минусов?

munitić [25/05/22 16:32]
добар дан, Куликов
как жизнь молодая?

– Начните уже с чего-нибудь, Кетеван, бога ради.
Он подпирает лицо ладонью, чтобы не было видно, что он смотрит совсем не в ноутбук, и чтобы синяк на пол-лица не так бросался в глаза, и зачем-то открывает диалог, уже чувствуя в себе какое-то неприятное, тянущее движение. Такое бывает, когда ты знаешь, что следующий твой шаг обернется хорошо знакомыми тебе проблемами, но ты все равно намерен его сделать. Почему? Потому что придурок клинический. Как вариант.

kostoglotov [25/05/22 16:33]
в среднем по палате без жалоб

– Минусов потому что сильно больше. Но наверное на ЕГЭ об этом не стоит? Я почитала просто книги памяти, и в общем человеческие потери...

munitić [25/05/22 16:34]
тебя еще не мобилизовали?
или ты в тюрьме? (тогда без обид, уважаю)

Он растягивает губы в вежливой улыбочке – Кетеван, приняв ее на свой счет, приободряется.
– Сколько человек умерло от голода. А сколько раскулачили...
– Вы не на демонстрации, вы на экзамене, Кетеван. Меньше эмоций, больше цифр, – он кратко закатывает глаза, борясь с желанием в очередной раз просто нахуй удалить этот диалог и все. – Спокойно. В конспект гляньте, и давайте заново.

kostoglotov [25/05/22 16:37]
слушай, я кстати как раз хотел тебе писать. читал про Сребреницу статью, а там про твоего отца. представляешь. подумал тебе может приятно будет почитать. прислать?

Диалог исчезает у него на глазах – был, и нет. Удалила для обоих собеседников. Обиделась что ли.
– Ладно, – Кетеван собирается с мыслями. Он перекладывает лицо на другую ладонь и устремляет на нее внимательный взгляд. В этом свете не видно, но он несвойственно себе румян. Это от температуры. – В общем. Налоги с колхозов...

Тест возвращается отрицательным, как и предполагалось. В субботу он собирает по всему дому наличку, распиханную по книгам и карманам пальто, и идет к Витебскому, по пути зарулив в продуктовый. Идти пешком непривычно и как-то ебано. У всех сразу образовывается дохуя времени, чтобы его рассмотреть. Он вжимает голову в плечи, надевает темные очки и угрюмо лавирует между пешеходами в толпе на Загородном, оглядываясь на каждом шагу. Такое ощущение, как будто его пасут менты. Как будто сзади в крайней полосе медленно в траурном маршевом темпе тащится за ним следом тараканьего цвета росгвардейская тачка, а где-то рядом, не отставая, шаг в шаг плетется арендованная лично для него труповозка.
Велик стоит там же, где он его оставил – пристегнутым к водосточной трубе. Немного помотавшись туда-сюда у бывших "Ткачей", он находит и Савелия – тот в своем знаменитом, не по погоде теплом тулупе обнаруживается в Воронежском саду. Бросив велик в траву, Леня садится рядом на скамейку и молча протягивает ему пакет из продуктового.
– Леонид, – недоверчиво тянет Савелий, раскрывая пакет.
– Савелий, – Леня прикуривает и заглядывает туда тоже. Батон, бутылка кефира, какая-то колбасная нарезка и кулек конфет "Ромашка" – завтрак интеллигента. – Чем богаты. Я не утонул в Обводном, спасибо большое.
Он курит, Савелий завтракает, как и положено. Он приехал из Воркуты лет десять назад, два года назад потерял квартиру и документы. Неделю назад, впрочем, – после романтического брудершафта на набережной Обводного, – юристы "Ночлежки" наконец-то занялись его паспортом, так что, похоже, все сдвинулось с мертвой точки.
– Все будет хорошо, я думаю, – резюмирует Савелий, аккуратно обтирая рукавом бутылочное горло. – Видишь, и не такое бывает. И все хорошо кончается. А ты... ты прости меня, конечно... ты чего прыгал-то?
Он переводит на Савелия свой ничего не выражающий взгляд.
– Прыгал? – он рассеянно запускает руку в карман и пару раз вхолостую прокручивает колесо зажигалки. – От любви прыгал. Как все.
Через садовую решетку видно, как на Прилукскую сворачивает темно-синяя газель.

Через полчаса звонит Максимовна. Он сбрасывает вызов и уныло думает: лучше бы это был коронавирус. На этой неделе он неебись коммуникабелен, полгорода бы полегло. Она звонит снова. И снова. Потом присылает сообщение. Он наскоро прощается с Савелием, оставив ему сотку на сигареты, седлает велик и без особого удовольствия едет в универ, продолжая прокручивать в голове этот разговор.
От любви прыгал. Как у северян: тонешь здесь, а всплываешь там, по ту сторону. В колыбели. В телячьем и молочном, там, где цветет мальва. Этот сон снится ему каждый раз, когда он умудряется заболеть (с его паршивым иммунитетом – в среднем раз в сезон): такая навязчивая горячечная галлюцинация. Кому-то от температуры снятся круги, кому-то – шары, а ему – потусторонняя древняя мать, готовящая его к могиле. Может, от какой-нибудь другой любви, от любви к женщине, которая сходит с ума. К женщине, которая как-то раз ударила его ножом. К женщине, которая от ненависти к себе ненавидит и все вокруг тоже, к женщине, которой было бы проще его любить, если бы его убили на войне, сгноили в колонии или закололи до имбецильности на остром отделении. Выместить и уничтожить, нивелировать до красивого трагического образа из своей личной истории. Присвоить. Сделать частью себя – буквально, частью своего нарратива. Я – дочь военного преступника, и я влюблена в военного преступника, в диссидента, в сумасшедшего, я женщина тяжелой судьбы. Я вернусь к тебе проезжающей мимо тачкой, ментом, который тормозит тебя с кладом, психопатом, случайно прибившимся к штату в городском ПНД, девчонкой, которая столкнет тебя с моста. Он пытался вспомнить, что конкретно произошло во временном отрезке между моментом, когда он снял закладку за складами, и моментом, когда Савелий достал из-за пазухи коньяк. Никакой фактологии. Никаких цифр. Одни эмоции: как будто снял не колеса, а коробок, хорошо покурил и хорошо заснул. Как будто кто-то без претензии целую ночь целовал злые нервные виски, и от этого потихоньку отпускало сезонную мигрень. Не история, а публицистика. Какая-то хуйня. Когда уже тебе надоест.

– Кто бил вас по морде, Куликов? – поражается Арина Максимовна, на секунду подняв взгляд от кипы бумаг, лежащей на столе, и тут же ныряет в нее обратно. Оттуда, из гущи кафедральных отчетов, ее голос звучит глуше. – Господи, куда Евдокимова засунула этот чертов журнал. Черт-черт, поиграй и мне отдай.
– Асфальтовая болезнь, – он протягивает руку и вытаскивает бледно-зеленую папку из-под стопки каких-то доисторических сборников каких-то доисторических конференций. – Этот?
Максимовна снова выныривает из своих бумаг и удивленно вскидывает брови.
– Этот. А если бы вы пили со мной, я бы вас удержала. Как там Кети?
– Я без удовольствия не пью, Арина Максимовна. Я же не алкоголик, – он скучающе перелистывает прошлогоднюю брошюру с транскрипциями песен коми, откладывает ее в сторону и принимается расставлять ручки в подставке так, чтобы они стояли ровно. – Она на пути к совершенству. Я зачем приехал?
Максимовна замирает посреди кабинета, запустив пальцы в волосы, и с пару секунд смотрит мимо него каким-то стеклянным взглядом. Потом отмирает и садится напротив. Складывает руки на коленях. Он как-то сразу напрягается.
– Что.
– Воропаева уволилась вчерашним днем.
– Понятно, – он ставит последнюю ручку в идеально ровную шеренгу из ручек и шустро поднимается. – Рад был повидаться и все дела, я поехал.
– Куликов, возьмите хотя бы четверть ставки, – она ловит его за рукав. – Три лекции в неделю. Все ваши дисциплины. Я договорюсь обо всем, только выручайте. Григорянц загибается, у нее две ставки, у Догилева докторская...
– Нет, – он мотает головой. – Не хочу. Не могу. Меня ненавидит ваш завкаф, а я ненавижу его. Еще у меня коронавирус и нет этого кода. Так что не выйдет, незадача, ищите кого-нибудь другого.
– С ним я уже договорилась. Коронавирус лечите. У вас есть десять минут, чтобы достойно капитулировать, – она всучивает ему найденный среди бумаг журнал, сверху грузит еще пару папок и разворачивает его к дверям. – А пока добегите до музыковедов, отдайте Марине Анатольевне это все добро, она просила, и возвращайтесь. И очки снимите, а то она подумает, что вы контуженный.

Он не снимает очков, он не снимает шапки, которая делает его похожим на местного аборигена-торчка с первого курса, не снимает куртки, как принято в этих богадельнях при входе в кабинет, и не меняется в лице. Он мрачен пиздец и остаточно взбешен, как и всегда, когда Гильман нисхуя принимает за него какие-то благородные и всем кроме него удобные решения. Так было в большом университете с его дипломом, так было здесь, так происходит сейчас. Редкие прогульщики расступаются перед ним в коридорах, как перед преподом, и это бесит его тоже. Двое смутно знакомых лиц с факультета социологии здороваются при встрече, и это бесит его тоже. Все это здание стоит, как Зорица, раскрыв ему навстречу свои шизофренические объятья, и делает вид, что между ними не произошло ничего такого, никаких обид, никаких размолвок. Вчера между нами была пьяная поножовщина, а сегодня ты говоришь мне "привет" и дружелюбно протягиваешь руку, надеясь, что я пожму ее в ответ. Что это за хуйня. Что за сраное человекоподобие. Секундой ему кажется, что у него снова температура. Градусов девяносто пять-сто, как у кипящего чайника.
Он дергает дверь к музыковедам, бессмысленно стучит по косяку и, не здороваясь, бросает бумаги на стол к методистке. Уже почти хлопает за собой дверью, но останавливает ее на полпути, поймав пальцами за ручку. Ручка в патине и царапинах. Какой-то странный едва ощутимый спазм хватает его за загривок – как, когда идешь по улице и выхватываешь в толпе запах знакомых духов, просто инстинктивно тормозишь и начинаешь смотреть по сторонам. Он оборачивается. Смотрит поверх очков. Это чудо узнавания: кто подбросил коробок. Кто целовал виски. Кто бил вас по морде, Куликов.
Он отпускает дверь, и она захлопывается с тихим щелчком. Он смотрит на нее, девчонку-труповозку, нечитаемым взглядом. – Воропаева уволилась, – зачем-то говорит он, немного помолчав. – Ебнутая эта. С Мясопотамским.

Отредактировано Domovoy (14.08.22 03:19:23)

+3

4

То был ей вдох. Длинный долгожданный вдох чистейшего пьянящего воздуха, который хочется втягивать бесконечно. Валялись как дураки в том овраге, а снежная крупа, бившая им в лицо, таяла на горячих щеках, и казалось, будто они плачут от счастья и слезы их смешиваются. Она любила набухший поздний снег, собирала его с веток и совала в рот, пока никто не видел. Впрочем, она не брезговала и свежим, пушистым и легким, быстро превращающимся во рту в ледяную воду, от которой заходились зубы. Той зимой она впервые узнала чувство пойманного за хвост счастья. Следом – что всё, пропала напрочь, угодила в капкан, но при том вздумай кто ее из капкана вызволять, противилась бы со всей мочи.
Потом пришли супрядки с частушками, играми и потешками. Пока все девки тянули плясовые песни да крутихи исполняли, она всегда в сторонке кедровые орешки щелкала. Рот с руками заняты – вот и молчит. Девки про нее опять шушукались злословно («видать, ноги колесом и пляшет как солому в глину утаптывает») и играть не брали, но и прочь не гнали. Как у Параськи – самой бойкой из их деревенских сибирячек - спину крутило колесом, помогла только она. Молчунья бросила однажды поблизости просто в воздух, что надо душегрейку из собачьей шерсти вязать и чтоб обязательно от дюжины собак, не больше и не меньше. Параська с сестрами давай по всем дворам носиться, кобелей вычесывать. И спине помогло, и приезжие удивлялись, что у них псины не кудлатые, а гладко вычесанные бегают. А от молчаливой с тех пор отстали. Правда, она все равно на супрядках ныкалась по углам да на комбайнера своего сердечного глазами лупила. 
С той зимы и до самых васильков во спелой ржи видела она один и тот же сон. Во сне всякий умерший на селе принимал облик страшного летучего змея и прилетал к ней. Она от этого сохла, чахла, желтела и из последних сил волочила ноги на порог. Садилась у дверей, распускала волосы и принималась их расчесывать над конопляными семенами, насыпанными в подол или в фартук. Змей во сне спрашивал: «чего делаешь?», а она ему - «не видишь что ли, вшей ем». А змей дальше: «разве можно вшей есть?», а она отвечала - «разве можно некрещеной кости к крещеной ходить?». Тогда змей плевался с досады, принимал свой настоящий облик и в землю опрокидывался. В те ночи она просыпалась и более не засыпала, а чтобы ночь скоротать садилась под окна к шкатулке с подарками от комбайнера. Перебирала пальцами аккуратно свернутые рулончики разноцветных лент, медные монисто, пряники сухие.
Она первая почуяла неладное. Все по глухой Аське причитали, когда тельце ее схоронили. Бабы выли, мужики ходили хмурые, поговаривали между собой о том, что за пришлый варнак мог такое злодейство с дитём учинить в поле, что все ручки да ножки изувеченные нашли. Но не пойман – не вор, никто не каялся.
Она подглядывала за ним. Как был то злой до работы, а то сидел дома, смотрел в стены, будто ждал пока те смолой заплачут. Как каждый вечер доставал крепкую брусничную настойку и пил ее, пока глаза не окосеют и шел дегтем в свои же ворота швырять, а потом расцарапывал себе щеки под пьяный вой. Как лицо его осунулось, а глаза печали хлебали. И не целовал по оврагам больше. Она к нему сунулась однажды:
— Чёй-то тебя беспокоит?
А по его лицу хмурость пробегала, будто неможется ему, мается мужик и в себе замалчивает горе какое.
— Мне от тебя жалость не надобна!
Ну она и кинула в него сорванным подсолнухом да убежала. Только сердится всамделишно не получалось. Нашептывала под нос "выкарабкается" и кисель ему варила, чтоб поставить под окошко. Сам догадается от кого. Ночь-другую себе спать не давала, чтоб не смотреть кто обернется змеем.
Неделю спустя чуть только засветло – рыбаки шли на речку. Там у заросшего камышом берега озера резвились бабочки, а следом за ними непоседливые изумрудные стрекозы, облюбовавшие себе заросли тростника. Рыбаки просто подошли ближе к тяжелой, застывшей глади, словно обретшей плотность. Косо и тускло врезались сюда рассветные лучи, нехотя подсвечивая распухшее тело утопленника. Солнечные блики играли на его руках и пальцах ног. В синюшных чертах смутно угадывались знакомые черты. Из-за леса крик - дымная копоть лезет в небо. Там загнанный к отшибу села к утру давно тлел комбайн.

— Ага. — Руки ее мягко перебирают прорезиненную рукоять отвертки. Забывает даже, что на них пялится та земная женщина с картины. Взгляд ее недвижимый на это появившееся лицо. Потом ниже лица – запинается во взгляде. Потом обратно в глаза. Так смотрят стенд-ап, в котором не понимают ни одной шутки. Она принялась подкручивать крепление подставки. Резьба крутится по часовой, она даже не следит. Отвертка упирается и больше не прокручивается. Даже не заметила. Стоит и выкручивает изо всех сил, пока отвертка не слетает с болта. Тихий скрежет. Так крепко эта подставка для нот еще никогда не держалась. На чем остановилась. Сколько там струн. Ничерта не понятно. Кто такие. Что ты мелешь. Попробуй кедровые орешки грызть, тогда вообще говорить не придется. Мало что ли бабы с картины. А сейчас тут с нами какие-то люди с фамилиями. Какие-то мосты. Проклятые мосты или проклятые люди. Пишущие мосты или пишущие люди. Выдуманные фамилии или выдуманные люди. У тебя какие-то теоретические вопросы. И теоретическая жизнь.
— Ключ подай?
Она из-за инструмента перегибается к клавишам ниже, рукой обнимает всё распотрошенное на молоточки нутро, пальцем тянется к клавише. Это прикосновение нежное как ночная ласка на прогулке, как прелюдия перед самым сладким, самым упоительным поцелуем. Когда звучит эта расстроенная клякса, то кажется, что мыслей ее не слышно так громко. Пусть лучше разъезжается неровный звук. Внутри нескладуха абсолютная. Как ты посмел не влезть в мягкий ил речной? Как ты выдумал только забарахтаться от смертушки? Тебя разве не учили, что в смерти исток и новизна? Где глаза твои глупые бывают, когда год за годом перегнившие листья дают жизнь новым цветам? Так и постучала бы по голове живучей, как стучал ты только что по дверному косяку.
— Живой значит? А че живой то? [icon]https://i.imgur.com/YFddbeN.png[/icon][nick]Mavka[/nick][lz]<a class="lzname">Мавка</a><div class="fandom"> slavic folklore</div><div class="info"> все будут говорить плохое о ней</div>[/lz][status] на глубину. по одному.[/status] [sign] [/sign]

Отредактировано Antichrist (17.08.22 19:39:45)

+1


Вы здесь » ex libris » фандом » харе кришна донна анна


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно