ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » новое название мира [asoiaf]


новое название мира [asoiaf]

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.ibb.co/MRwH9Z9/11111111.gif https://i.ibb.co/L0qTnZ1/333331.gif
https://i.ibb.co/TvmRzwd/2222221.gif https://i.ibb.co/HqMVnV3/44444444441.gif
я имя  твоё, произнесённое жестом

Отредактировано Jaime Lannister (31.07.22 13:29:03)

+2

2

утро приходит медленно. в сонной неге сначала лениво пересчитывает конечности, затем осознаёт позу — за спиной тёплое, одна рука под его шеей, другая на нём — потом вспоминает своё имя, и только затем — его. распахивает глаза, сон растворяется тут же, робб успевает испугаться до полусмерти, и только затем вечерне-ночные события падают на голову горным потоком. сбивается дыхание, и напряжённые за мгновение мышцы постепенно растекаются обратно. он неловко возится, поворачивается лицом, и джейме уже, конечно, не спит. инстинкт вырывает его из забытия от малейшего шороха. приглушённая зелень взгляда встречается с тёмными льдами, и
морщинится теплом улыбки.
робб вжимается телом к телу, невольно вторя улыбке, и не может справиться с нахлынувшим. он. его. да. топит и сносит, и единственное возможное продолжение — поцелуй, едва ли не впервые взаимно трепетный. переворачивает всего внутри. робб задыхается, и смеётся в губы, и чуть-чуть отстраняется, упираясь лбом в лоб, и почти тут же жадно тянется снова. отпечатать в памяти хочется каждый миг.
завтрак приходит к ним далеко не сразу. на кухне суетится робб, пушит волчий хвост, отшучиваясь на ленивую иронию, и не может не оборачиваться, не смотреть — не может, как будто не веря, что это с ним.
на джейме нет наручников.
робб не уверен, что когда-нибудь будут ещё.
может быть — может — допустимо — что он играет. наконец-то понимает, что молодому волку от него нужно, и делает вид, что принимает, чтобы затем.
мысль смешна: хотел бы убить, давно бы уже.
приникает к сидящему, обвивает руками плечи, склоняется поцеловать в макушку и тянется потом потереться о неё щекой.
отпускает неохотно, до ласки всё ещё жадный, несмотря на ночь и утро, и опускается на стул рядом. нанизывая на вилку кусок мяса, по форме педантично похожий на собратьев, замирает на несколько секунд от мысли, что впервые вдвоём.
разделить трапезу — это что-то из древних легенд. для многих начинается так, потому что сначала доверие, затем постель, а они перепутали порядок вещей и утонули в хаосе суетных дней. из задумчивого поглощения мяса его вытаскивает голос, обволакивающий непривычно мягким бархатом. джейме что-то спрашивает про белые шарики, и робб его не понимает. сначала. потом смеётся.
— это клюква в сахаре. традиционное северное угощение. сладость приятнее с кислинкой, — делает глоток кофе. дрянь, конечно, из пакетиков, но определённое очарование в ней есть. — у меня в машине ещё должна быть, посмотрю.
мелочь, но отчего-то так радует, что ему понравилось тоже. за разговором о клюкве завтрак проходит незаметно. робб убирает со стола, затем снова ластится, как будто не может без этого спокойно жить, а он и в самом деле способен не особо, и с поцелуем в уголок губ обещает быстро вернуться.
на улице его встречает самый хороший малыш вестероса, требовательно вьётся, и, конечно, получает свой кусок мяса, на который набрасывается с довольным ворчанием.
в бардачке действительно есть пакетик с клюквой, а ещё. ещё там лежит позабытый телефон вместе со смарт-часами. робб перестал брать их с собой, опасаясь, что джейме увидит дату, и теперь резко понимает, что не проверял новые сообщения больше суток.
страх бьёт в живот ещё до того, как загорается дисплей. робб смотрит на количество пропущенных с разных номеров, серея лицом, затем открывает мессенджеры.
старк, твою мать!!!
превью не обещает ничего хорошего.
он заходит в диалоги, едва попадая по дисплею непослушными пальцами, и.
умирает.
набирает сообщение. копирует. рассылает по диалогам. звонит. говорит.
поднимает взгляд спустя... богам одним известно, сколько, и встречает взгляд джейме. из дома он не выходит, только смотрит из коридора, распахнув дверь. серый ветер, оскалившись у порога, внимательно за ним следит. робб механически кивает ему без улыбки, продолжая говорить, и дверь закрывается.
от новостей тянет прогорклым дымом и запахом сгоревшей плоти. в дом робб возвращается на деревянных ногах, вкладывает в руку пакетик с клюквой и поднимает на джейме потерянный взгляд.
— теон взял винтерфелл. брандон и рикон мертвы, — что-то гаснет в нём и ломается, — он. их. сжёг.
отчеканив, бессильно утыкается лицом в плечо, и не сразу понимает, что из глаз льёт.

+2

3

- на юге из клюквы делают только соусы к мясу и морсы, - пасторальное спокойствие в тюремной клетке с запертыми внутри хищниками. - хотя последние чаще везут с вашего дикого края. вкуснее, - смотрит почти хитро, безобидно совсем поерничал, а сам будто гладит ладонью по кудрявому загривку, поощряя щепотку гордости за родину. у робба улыбка не сходит с сияющей мордахи, у робба любой повод малейший сопровождается прикосновением, у робба фон лучистый, светлый, наполняет небольшую кухню тем самым недостающим в бесконечной зиме солнцем, разгоняет тени по углам и бережно дышит теплой пастью.

и только имя твоё я в кармане ношу
никому не расскажу не поведаю быль
робб. робб. робб. робб. робб. робб. робб.
сколько раз он повторил его имя за ночь? проговаривал, уговаривал, смаковал на искусанных губах и менялся им с такими же искусанными чужими. прошедшее всплывает квадратами полароидных снимков с толстой белой рамкой и один кадр пронзительней другого.
все произошло совершенно иначе. не было неистовой ебли-самоудовлетворения о красивое голодное тело; не было ядовитой до шипения кислоты тирады после, от которой мертвеет взгляд и каждый раз будто что-то умирает на дне синего озера. было... хорошо. джейме не хватало сил после болезни и робб понял, неловко, но старательно взбираясь верхом, а после тонко и сладко скулил, напрягая мокрые от пота колени под ритмом поддерживающих его ладоней. было много поцелуев. слишком. было много шепота. от обоих. не было ебли и траха, это был очень откровенный, долгий и  честный секс.
джейме не занимается любовью ни с кем, кроме серсеи. джейме никогда не видит изумрудного отблеска в глазах единоразовых партнеров, не ловит визуальные миражи светлых прядей. джейме не произносит ничьих имен, кроме имени сестры. джейме не считает случайный уан найт стенд за измену. измена тела ничто по сравнению с изменой чувствами. он верен серсе...
семеро, что он, блядь, делает?
если по пунктам, то просыпается, лезет языком в чужой рот, членом в чужую ладонь, тяжелыми лапами  обнимает чужое тело, шепчет чужое имя и из этих же чужих рук принимает объятия и завтрак. улыбается. смотрит внимательно, немного удивленно, неотрывно.
сука, тепло смотрит.
робб удачно покидает стены, оставляя джейме наедине с гудящей вопросами головой. оттягивает рукава свитера, прячет мерзнущие лапы, греет их чашкой с кофе и смотрит в окно. тюрьма растеряла фасадные очертания клетки, молодой волк обронил желание укусить как можно больнее. пока мыл посуду, пока умещал кошачью тушу на диване, пока вяз в густом гречишном меде воспоминаний, кутался не столько в серую шерсть, сколько в знакомый запах.
серсея. тирион. тайвин. войска столицы. гибкая граница. гибнущие люди с обеих сторон. джейме рвет горло потрескивающей гвоздикой, выдыхает дым ноздрями тем самым вымершим драконом.
джейме думает о том, что попросит привезти гитару.
попросит. не потребует?
133 страница, 11 строка сверху. складывает буквы вместе и ежится, отбрасывая издание в красных латах как можно дальше.
мы в книге бедствий на одной строке
ты ляжешь в величавую могилу.
в могилу? нет, в сияющий чертог.

не дом, не ждет, не думает, но... робб обещал вернуться быстро. обманчиво-вальяжными шагами меряет помещение, скупо стреляет картечью зелени в окна, лапы на груди скрещивает будто совсем не обороняется. сейчас он придет вместе с клюквой. потом уедет, но сейчас должен вернуться. пальцы обмораживаются даже в кулаке из рукавов шерстяной ткани. замирает вновь у двери, не думает, выкинул.
дергает ручку на себя бесстрашно и с полным правом. он же теперь имеет право, да?
злобная хищная зверюга встречает на пороге низким рокотом, выгнувшейся спиной и сочащейся земляничной слюной пастью. быстро возвращает в реальность зрелище, бьет тупым массивным носком сапога под ребра и контрольным в челюсть - расслабился, ланнистер, да? здесь не курорт, не бордель и даже не спальня губернатора республики. уже забыл подвальную батарею, рой красных точек на теле и полный отрез от мира.
какое сегодня число?

робб в машине. его видно сквозь требовательное рычание, проем и дисбаланс белого. морозный ветер жадным языком лезет на открытые участки тела пробует задрать свитер и похотливо облизать юго-западного рыцаря без лат. от кивка скребет что-то.
внутри.
лезвием вдоль кожи, собирается в солнышке, травит глотку невысказанным вопросом и беспричинным беспокойством. джейме вспоминает кусками свои сны, завязывает их узлом и давит глубже, отмахивает, прячет, чтобы в момент появления робба... задохнуться.
холодный нос беспомощно ищет укрытие в крупном плече. сорванное изо рта медленно ввинчивается в висок, проталкивается по трахее к мотору и там начинает усиленно бить. в горсти шуршит пластик и катаются маленькие шарики, дверь со страшным монстром закрыта и они оба здесь. вместе.
но ебанный нахуй...

кольцо рук смыкается на вздрагивающих плечах. джейме видит перед собой ловкого малого, повисшего на руках на карнизе. его испуганные шокированные глаза распахнуты так широко. падение - всегда страшно, особенно для ребенка.
но этот ребенок больше не упадет никуда и никогда.
- сжег?... - плесневелый ком в горле отдает бензином; глотает, едва давя рвотный рефлекс.
сожгите их всех! сожгите их всех! сожгите их всех!

только имя твоё леденцом за щекой
одинокий путь мой скрасит долгой зимой

- иди сюда, - шаг, шаг, скрип воды по полу, шорох пальто, стягиваемого с чужих плеч. диван, посадить, джейме опускает зад на журнальный напротив, тянет тающее снегом лицо обратно в плечо. руки-ремни обвивают, защелкиваются пряжкой, треугольник носа зарывается в черные кудри.
ищет силы спросить, сказать, что-то вербальное. вспышка осознания -
король севера остался за дверью. здесь мальчишка ревет ему в плечо в скорби по братьям.
если что-то случится  тирионом не факт, что джейме не будет искать укрытия.
снова похожи, снова одно и такое понятное, знакомое. и нет бы радоваться психическому сбою врага, сокращению популяции семьи революционеров, а лев... лев гладит, сжимает, притягивает и дает возможность сжать кулаки на предплечьях, моросить ключицу водой, вздрагивать в руках и стараться не дрожать в ответ.
- на войне гибнут не только солдаты. в процентном соотношении их больше, но потери мирных больнее. они ни в чем не виноваты, не начинали боя и не получат за это даже посмертной славы,  - голос глух и немного отдает звездами на погонах. если что-то случится с мирцеллой или томменом, не факт, что джейме не будет искать плеча.
давит еще сильнее, жмет с силой, впаивает в себя, покрывает кудри следами губ.
- кэт тоже была в винтерфелле? диверсия? особняк оставили без охраны? теон же... он же невратичный дрочер с непомерными амбициями и трусостью зайца. вы с детства вместе, как бра...
и давится. слишком много вопросов. слишком много запаха горелого мяса и свиста падения. джейме права не имеет ничего говорить о брандоне, но почему-то...

а дальше? что будет дальше?  мы побежим по ромашковому полю: твои сестры к тебе, я к серсее и яркое солнце будет улыбаться нам с безоблачного неба, которое больше никогда не увидит войны? кэт забудет смерть неда, твой мелкий вскочит на здоровые ножки, с меня снимут клеймо ублюдка, а север и королевская гавань зайдутся в счастливом танце вечной дружбы на фоне светлого будущего страны?
ланнистер сглатывает образы и рваные картины, берет в ковш обеих ладоней заплаканное лицо, мажет большими под веками, стирая воду и тычется лбом в лоб.
ничего не отвечай. я ни о чем не буду думать.
просто время застывает и двое остаются делить одно горе на двоих.

+2

4

но не услышат и не помогут мёртвые боги

вопросы жалят безжалостным роем. хочется, чтобы перестал, и немедленно — так. нельзя. — но вместо протеста робб доверчиво падает в него, позволяя себя утешать. ни на что больше не способен.
— если бы кэт была там, — истерически смеётся старк, не в силах остановить солёный дождь. он прав каждым словом, и это страшнее всего. теон — трусливый слабак, давший клятву верности. брат, который присягнул королю севера и отправился на родину, чтобы помочь.
помог. охуенно помог. если бы мама была там, она бы теона. он бы думать забыл о предательстве, только встретив её взгляд. она порвала бы его на лоскуты, но не отдала своих мальчиков. она бы...
что-то глухо воет внутри, и робб захлёбывается, потерянно вжимаясь. одиночество и беззащитность немного отступают в объятиях сильных рук, и от этого не то чтобы становится сильно легче, но он впервые за долгое время чувствует, что может разделить своё несчастье. продал бы за это душу, будь она всё ещё при себе, но уже накрепко отдана под львиное знамя и под защиту его семерых богов.
— они не должны были,  — сквозь прерывистые выдохи, — это я, это моя судьба, — жалобно, и почти скулит от обиды и тупой боли, — но не они, джейме, не они, так нельзя, он не имел права, что они ему сделали? они дети, всего лишь.
один важный нюанс прошивает его насквозь электрическим разрядом.
— извини, — рвано бросает, выпутываясь из объятий, — всё нормально.
сползает с дивана, нетвёрдым шагом направляется в ванную. там долго умывается ледяной водой, избавляется от последствий нахлынувшего. джейме сделал брандона инвалидом, и какое им обоим до этого было дело? совершенно не мешало трахаться с огоньком. ледяной ужас вползает под кожу ужом. он не может доверять никому, кроме, наверное, матери, от которой пропущенных было больше всего. он не имеет права выть о потере золотому льву: что бы ни промелькнуло между, враг навсегда остаётся врагом,
с ним нельзя делить хлеб, нельзя звать его в дом,
но изумрудный взгляд переполнен тревогой и напряжённо ждёт, когда он вернётся из ванной комнаты. старк бледно улыбается, сводя брови в каком-то жалком выражении, и тычется в его плечо снова, закрывая глаза. боги бросили жребий, и не доверять он не может просто — эта дорога закрыта отныне и навсегда, и чем тогда робб отличается от теона?
— я не знаю, что мне делать, — шепчет хрипло, — представляешь, я совсем не. вообще. я должен что-то. меня ждут, а я рыдаю в тебя, как ребёнок. я здесь король или хуй собачий?
давится горьким смехом, переходящим в подозрительный всхлип. тело изрезано открытыми ранами, кровь из которых струится на равных с застоявшимся гноем. тупо бьёт по вискам желание развязать драку, то ли самому бить, то ли чтобы до полусмерти измесил, но не выход — нельзя — не сейчас.
— он пожалеет, джейме, я клянусь тебе, я его заставлю. сам или руками своих людей, я не знаю. он захлебнётся ценой предательства старков, — безжизненный голос отливает металлом, и робб поднимает заплаканное лицо, впиваясь тяжёлым взглядом в зелёный блеск напротив. — нед учил меня благородству, и где он теперь. я сдохну на этой войне, но никто не посмеет безнаказанно тронуть моих людей.
ни северных воинов, ни семью по крови, ни джейме.

+1

5

спектакль окончен и гаснет свет. на фразе робба падает занавес, рвутся картонные декорации и снова золотой лев в четырехзвездочной золотой клетке сквозь прутья смотрит на своего надзирателя.
что извинения? изменят фамилию джейме? отменят только инвалидность брана или воскресят его из пепла? а может закончат войну, поднимут из могилы неда, всех солдат и мирных, что каждый день погибают на этой бессмысленной войне?
робб сам говорил, что уже ничего нельзя остановить. джейме сам уже понял, что даже капитуляция севера не остановит жажду сторон разорвать континент на две половины и лишь меряются на кусок побольше. джейме сжимает кулаками воздух, смотрит на закрывшуюся дверь ванной и слепо шарит по столу в поисках пачки сигарет.
робб снова прав. не джейме он может лить слезы в плечо. не в его руках искать утешения. эти два мира не могут пересечься, как бы идеально не складывались в очень честном и пылком сексе. джейме кладет на язык фильтр с привкусом вишни, поджигает гвоздичные веточки, вдыхает в себя аромат, плотно ассоциирующийся с молодым старком и спотыкается о разницу лет.
впервые.
лестница ступени поднимает все выше. туман рассеивается и реальность проступает уродливыми чертами. всего несколько часов было иначе. было сладкое забытье как густая травяная настойка, что мягко лижет пищевод, затягивает пеленой сознание и позволяет наслаждаться моментом.
ланнистер совсем дурак конченый. он добровольно спит с самоубийцей, тюремщиком, врагом и предателем родины. он видит на его лице изумрудный отблеск, золотые пряди и зовет по имени.
что бран сделал джейме и серсее?
сука....
семья - превыше всего. разве этот девиз не для них обоих?
волчонок возвращается. ресницы слиплись, под веками и на носу красные пятна, кудри тяжелы от воды, губы налились вишней и вздрагивают в попытке улыбки. робб так красиво плачет, но так неправильно отзывается это под бронником. падает снова в руки, внахлест, крепче. давит в себя и чувствует странное  - резь невыносимую вдоль груди, чуть левее центра, сжатие ледяной хвати вокруг горячего сердца. так больно, что жмурится, дышать забывает, пережить бы спазм нечеловеческий, что едва не стонет. держится.
по чуть дышит.
лезет пятерней в гриву кудрявую, тянет от плаче, вынуждает на себя смотреть.  дает из пальцев прикуренную фильтром в рот. снова одна на двоих, как тогда. как всегда.
- сам. тот, кто выносит приговор, сам заносит меч, - и снова ударился о мгновенно выросшую ступень почти до плеч в высоту. конечно же старк знает, чьи это слова. а знает ли, что это джейме взял нэда под арест и это его люди успели прострелить ему колено при задержании?
нет ни одной реальности, где между ними не висело таких чувствительных растяжек, что непременно оторвет конечности.
робб сдохнет на этой войне. ладонь вжимается в щеку, отирает большим пальцем влагу под глазом, удерживает рыдающее лицо.
джейме малодушно хочет, чтобы вчерашняя ночь и сегодняшнее утро зациклилось днем сурка и повторялось вновь и вновь.
- но тебе нельзя туда ехать. ты нужен на передовой, ты - лицо этой войны, знамя, символ, - говорит горячо, торопливо, немного суетливо, будто в короткий период человечности дает указания как опытный генерал молодому. - пошли своих вассалов отбить винтерфел. глава без своего дома подрывает собственный авторитет. возьми проверенных и оперативных, ставь жесткие сроки и прикажи доставить теона живым, всех остальных аннигилировать. только так твои люди не разочаруются в тебе, только это даст кэт чувство отмщения. тебе не станет легче. но ты это переживешь.
и выдыхает. смотрит в упор прямо, серьезно, почти больно.
- тебе надо уехать отсюда. появиться перед своими офицерами, показать, что ты не сломан и позволить им проявить сочувствие и уважение. и зарядить их своим видом продолжать. генерала армии может остановить только собственная смерть. все остальные причины - ничтожны.
ланнистер выдыхает, вторым ковшом ладони обнимает доверчиво устремленное к себе лицо.
- езжай.
сглатывает. добавляет так тихо, чтобы показалось лишь реальностью.
- я буду ждать тебя здесь...

+1

6

тот, кто выносит приговор.
робб смеётся снова, остро и болезненно. поздно задаваться вопросом, имеет ли право ланнистер его цитировать — права были выданы с первым же опосредованным поцелуем через сигарету и закреплены добровольно отданным свитером, так что нехуй строить из себя жертву обстоятельств.
он прав.
прав дважды, потому что у робба нет времени на вендетту. но есть ещё немного, чтобы побыть с джейме перед тем, как уехать, всего несколько минут слабости, которых он уже не сможет позволить себе в других обстоятельствах.
— спасибо, — вздыхает хрипло, а после целует так нежно, словно расстаётся навсегда, — пожалуйста, дождись меня.
и обещание, и просьба со стороны лишены смысла. пленнику никуда не деться из проклятого дома, но вопрос не в этом. роббу отчаянно нельзя уезжать сейчас, но необходимо, и наивно хочется верить, что вернётся он в те же крепкие объятия, которые не будет сопровождать ядовитый укус.
— я скоро вернусь, — улыбается снова, уже бодрее, — привезу ещё клюквы и вина. или... что ты обычно пьёшь? я привезу.
себя привезёт, всё остальное. важно, но на половину удара сердца менее.
вспоминает уже на пороге, когда обувается.
— серый ветер, — вспоминает, — он с тобой, ладно? извини, — тушуется, — я... не могу, правда. ты понимаешь.
предательски дрогает голос, почти превращая последнюю реплику в вопрос. жалобно сводит брови. не вопрос доверия. скорее, вопрос безопасности самого джейме, и ещё — отсутствия у него выбора, потому что если он будет знать, что не охраняет никто, так можно и с ума сойти от перемен в чашах весов.
— дом твой. не хочешь его пускать — он останется за дверями, но двор его.
только потом, улыбнувшись напоследок виновато ещё более, закрывает за собой дверь. самого лучшего мальчика вестероса долго треплет по шерсти, целует, куда попадёт, и жмёт к себе, обещая, что всё будет хорошо. серый ветер тычет его носом, возвращая обещание, и машет хвостом. робб наказывает ему слушаться джейме, но по-прежнему не выпускать из дома, и второе весомее первого, если в этом будет какое-то противоречие.
от всего сердца надеется, что ничего не случится.
машина заводится мучительно долго.
хочется разъебать то ли её, то ли телефон, то ли собственную голову, потерявшую винтерфелл так глупо. если бы он не был с джейме так долго... что теперь себя винить, если свершившегося не изменить. но теон...
теона он заставить рыдать кровью, чего бы это ни стоило.
кроме жизней оставшейся семьи.
кроме джейме.
возвращается через два дня. относительно быстро, ведь обещал. гонит почти под семьдесят миль в час, надеясь, что за время отсутствия не случилось непоправимого. первым делом тетешкает серого ветра, кормит очередной порцией сырого мяса, целует в нос.
только потом стучит в дверь — осторожно — открывает её со скрипом, переступает порог. снимает с плеча объёмный чехол, потом сбрасывает рюкзак, падает в кольцо крепких рук. носом беспомощно тянется к плечу, прерывисто выдыхает — всё хорошо — и только потом снимает кроссовки и пальто. улыбается, уже значительно живее прежнего, и тянется за поцелуем.
— я соскучился, — мурлыкает в губы, — и гитару привёз, — смеётся чуть-чуть, — и сделал всё, как ты подсказал, винтерфелл отвоюют болтоны, а я побуду с тобой и поеду обратно на передовую, но это потом, ты расскажи лучше, как ты тут?
и без вопроса понятно — дождался, как обещал, и меркнут кошмары последних двух дней. робб утопает в родном тепле снова, по-детски бессовестно в него прячется ласковым волчонком, не зная, как выразить благодарность, как объяснить, сколько джейме для него делает прямо сейчас.
запах горелой плоти теперь и его преследует по ночам.

бог придёт спасти всех проклятых

+1

7

если не сбиваться с ритма, то можно управлять временем. можно его чувствовать, считать, следить за ним - ускользающим, хитрым, коварным - самой безжалостной единицей измерения. если не спотыкаться о мысли, то можно отсчитать несколько часов.
если посмотреть со стороны, то можно понять. что лев тронулся.
сидит мужчина на диване. молчит, смотрит в окно, не двигается. только средним и указательным пальцем ритмично и мягко постукивает по поверхности журнального столика. почти безупречно попадает, синхронизируется с секундами.
мужчина считает секунды, переводит их в минуты, переводит в часы. молча. недвижимо. долго. слишком долго, чтобы это выглядело или свительствовало о его психической уравновешенности.
мужчина смотрит на снег, а снег оседает на его плечах в шерсти толстой вязки. вьет гнезда в начавших паутиниться морщинами уголках глаз, сбрызгивает россыпью на ресницах и бровях, наметает сугроб на сердце. мужчина смотрит в окно, потому что не может больше смотреть на дверь. он пытался читать, смотреть фильмы, чем-то заниматься, но ничего, кроме физических упражнений, не отвлекало достаточно надолго, чтобы не смотреть на дверь. поймал себя на том, что не запоминает текста на страницах, зато может в подробностях перечислить все микротрещины и сколы на двери. не следит за сюжетом на экране, но в точности может перечислить все оттенки покрытия двери в разное время суток.
он ждет. он так ждет, как никогда и никого. как не ждут жены мужей с фронта. матери сыновей, осажденные города мира. он ждет свое спасение от сумасшествия. свой антидепрессант. очеловечивание времени. разрушителя заточения.
он ждет своего тюремщика чтобы ненадолго забыться, что сидит в тюрьме.
он не трогал эту дверь. за нею - зверь. зверь ненавидит взаимно. зверь олицетворяет тюрьму. указывает на место джейме в этом мире.
этот дом никогда не станет домом. этот дом всегда будет клеткой, подвалом, запертой комнатой, тюремной камерой. даже когда старк тут, дом не меняется. лишь чуть-чуть мимикрирует. о б м а н ы в а е т.
джейме ждет и не знает, сколько времени он ждет. не замечает, как гаснет день и генерал оказывается в полной темноте. и продолжает настукивать секунды.

скрип колес не слышит, но чувствует по неясному трепету в груди, замиранию под солнышком.
прислушивается.
не шевелится.
боится спугнуть.
возня, далекий-далекий скрип снега и иллюзия голоса.
сидеть больше не может. сбился с ритма под пальцами и потерялся в счете. сколько часов он насчитал? уже бесполезно, уже ноги несут к двери, уже замирает перед оной и дарит все органы чувств в угоду слуху.
глохнет от биения мотора в груди, едва слышит лязганье резиновых подошв по заснеженным ступенькам.
л о в и т едва видит.
и мотор перестает рваться, позволяет еще немного пожить. джейме закрывает глаза прежде чем ткнуться носом в холодные, заснеженные кудри, прежде чем его кожу обожжет талая вода. он пытается не видеть золотого блеска, зеленого отблеска в глазах, тщательно выверяет и проговаривает про себя правильные буквы в правильном порядке.
- робб, - а получилось без звука. молча, только челюсть совершила два движения.
тает иней на губах под поцелуем. не дал замерзнуть, отогревает очарованностью именно вот этим растерянным морганием. перед ним было гордость послушного песи, что выполнил команду и хвастается, а теперь снова это выражение. ему важно знать, как джейме здесь. в ожидании чуда. в плену. в очень дорогой и удобной, но клетке. ланнистер больше не может об этом думать и по очереди смотрит то на чехол, то на рюкзак, а затем останавливается на небесных глазах, устремленных только на себя.
оказывается, на севере бывает чистое, безоблачное голубое небо. оказывается, это небо так давно было рядом, а льву не хватило зоркости его распознать сразу.
есть только объятия. долгожданные. крепкие.
- ты теплый даже с улицы, - это уже когда смог выпустить из объятий и сжал ладони в своих. - кроме рук.
тут же тянет себе под свитер. даже без сексуального подтекста, точно для того, чтобы только согреть.
на лице робба все равно печать каинова от пережитого горя. на лице робба проявились первые морщины от слишком частого нахмуривания. на лице робба вся боль и усталость непреднамеренного короля севера, чья голова так сильно болит и шея почти не поворачивается под тяжестью царственного венца.
- в душ. отогреваться. я тебя дождусь здесь.
приказывает мягко, звучит просьбой, не требованием. и едва молодой волк скрывается за дверью, джейме прислоняется ухом к двери. слышит возню и шорох падающих на пол вещей, но главное. там нет всхлипов. старк слишком любит себя, чтобы вновь плакать. первый шок и горе разделил с вражеским полководцем, но больше он не позволит. и пытается снова отдать всего себя джейме, забивая на себя.
почему-то джейме кажется, что он должен разрушить этот порочный круг и помочь юному королю. он потом подумает над мотивацией, не сейчас.
сейчас он дожидается шума воды и лишь тогда возвращается в гостиную. достает из футляра семиструнную, перебирает, накручивает струны на колки. настраивая инструмент. удобно устраивает черную деку на колене, пережимает пару ладов и пробует набренчать что-то. пара-тройка аккордов, бой, баррэ.
и когда на пороге появляется старк, джейме вскидывает голову. медленно закатывает поочередно каждый рукав и тихо спрашивает.
- можно я кое-что тебе сыграю?

+1

8

восстать себе вопреки

короткий рваный выдох позволяет себе только под шумом воды. подставляется под тёплый напор, чувствуя, как по кусочкам отмирает выжирающий душу страх. джейме его дождался, джейме ласковый и заботливый, джейме не передумал и не счёл произошедшее дурным сном. как может такое быть, что потрошащее горе и окрыляющее счастье случаются одновременно? как не чувствовать себя виноватым за это воздушное облегчение, когда больше нет ни винтерфелла, ни братьев? как он может сейчас быть здесь, а не на фронте и не бок о бок с болтонами. но эти минуты трепетных касаний и поцелуев, эта его непростительная слабость делает короля севера сильнее, чем он мог представить себе, что будет.
грейджой заплатит за всё, что сделал — жизнь его обернётся нескончаемой пыткой, и тогда он сам станет молить о смерти. робб очень хорошо подумает, проявлять ли ему милосердие, и если да, то как скоро. всё получится, если джейме встанет за его спиной. а он?.. возможно ли в каком-нибудь из миров, чтобы он принёс присягу чужому королю? никто не посмеет мешать хотя бы помечтать об этом.
из душа робб выходит с улыбкой, которой не мог бы сдержать даже при большом желании. его сердце стучит со смесью отчаянной храбрости и готовности жить, сражаться и побеждать. он не погибнет в этой войне и не позволит джейме.
— для этого я её и привёз, — улыбается, устраиваясь в кресле напротив. в лёгкой футболке и привычных джинсах в доме вполне комфортно, и это значит, что лев не мёрзнет, пока его ждёт. на крайний случай есть свитер.
пальцы джейме лежат на гитаре красиво. с хозяйской нежностью перебирают струны. думает, инструмент идёт ему ничуть не меньше автомата. может быть, однажды настанет время, когда лев будет держать только гитару. не «может быть». точно. мир воцарится — мир покорится, и никто не сможет сломать молодого волка, пока лев смотрит на него так, словно видит на нём сияющую корону. робб станет больше, чем президентом свободной северной республики. он разорвёт каждого, кто встанет на его пути, и не остановится, пока не подчинит себе всех. он постепенно захватит весь вестерос, и все великие дома будут ему преклоняться.
только так ланнистер сможет полноправно оставаться рядом с ним. чтобы дать ему шанс такого выбора, нужно лишить остальных опций, и будь проклят старк, если не добьётся этого. он положит на плаху голову, если так будет нужно, но никакой металл не сможет его убить. разве что, может, оставит на шее шрам, потому что над ним, кроме взгляда джейме, не властно лезвие ни одного ножа.
взгляд заволакивает мечтательной пеленой, но фокус зрения, против обыкновения, не рассеивается. его зрение обостряется, как никогда раньше. робб жадно изучает каждую черту лица напротив. все они высечены в памяти, ложатся в потрясающе точный визуальный отпечаток, который всегда остаётся под внутренней стороной век. неведомое до этого мига вдохновение переполняет его целиком. оно немного похоже на азарт битвы, но многократно сильнее: кажется, ещё секунда, и он сорвётся с места свирепым зверем, добежит до ланниспорта на четырёх лапах и закончит эту бляскую войну.
только так он сможет отдать джейме хоть часть того чувства, которое он, сам того, пожалуй, не понимая, дарит своим вниманием. только так с ним станут считаться, только так он сможет выстраивать собственные правила жизни. с большой властью приходит и большая ответственность, но что, чёрт возьми, ему ещё об ответственности неизвестно? он может отважно и глупо сдохнуть — или по локоть в крови подниматься по лестнице из чужих голов. и не существует на свете той силы, что сможет заставить его споткнуться.
джейме никогда больше не будет жить в клетке, пусть оборудованной и тёплой. никто не лишит его воли, не затравит собакой и не посадит на цепь. ни повёрнутый на своей злобе тайвин, ни сучка серсея не будут иметь над ним ни малейшей власти. он будет свободным и счастливым, и его будут любить. те, кто наслышан, те, кто лично знаком. они узнают, какой он на самом деле, и ни одна тварь не бросит в лицо старым прозвищем.
джейме будут боготворить, но никто — сильнее, чем робб.

+1


Вы здесь » ex libris » фандом » новое название мира [asoiaf]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно