ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » минутная стрелка против идёт часовой [slavic folklore]


минутная стрелка против идёт часовой [slavic folklore]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>ты уводишь меня</span>

    <span class="episodecita">в мир, где я — это я</span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/JLdrwBQ.jpg">
</div>

<div class="players3"><span>
     Domovoy, Blud
</span></div>

<p>Ты уводишь меня — в мир, в котором Борей задувает сквозь окна, закрытые плотно на всех переходах твоих галерей, где в ночной тишине оживают полотна, и музыка в такт, и движенья легки, и целую ночь в ожидании флота на всём побережье горят маяки. Ты уводишь меня в мир подземных ходов, коридоров, зеркал, тупиков, поворотов, мостов, лабиринтов, висячих садов, улиц древнего города, где на ворота повешен замок. И стоит часовой.</p>

<div class="data3"><span>
    Явь, Санкт-Петербург / 05.02.2022
</span></div></div></div>[/html]

[icon]https://i.imgur.com/siI8TuZ.png[/icon][nick]Blud[/nick][lz]<a class="lzname">Блуд</a><div class="fandom">SLAVIC FOLKLORE</div><div class="info"><center>много курю, но сквозь сиреневый<br>дым я вижу мир, как он есть</center></div>[/lz][status]мы одни на этой земле[/status]

+3

2

Калокагатия. Гармония. Триединство. Московское время – шесть утра: так сказало доисторическое радио, вмонтированное в стену за холодильником (оно все еще работает).
В нем, в Куликове, и во всем, что его окружает, все калокагатийно и гармонично, все по-классицистски, от Аристотеля до Буало, четко. Он лежит в постели лицом к стене и чувствует внутри себя сообщение с миром. Малый круг мирового кровообращения надежно спрятан у него за ребрами, большой, наэлектризованный и нервный, замурован под штукатуркой в стене, к которой приперта кровать, и корнями своими уходит куда-то в щиток в прихожей. Оттуда в его кровь поступает ток.
Он лежит и наблюдает за его циркуляцией лениво и равнодушно, как и полагается настоящему исследователю. Как наблюдал бы за ритуалом или метаморфозами чужого тела. Как подрагивают пальцы, как при повороте головы ведет в сторону, будто под матрасом не сетка, а забор под напряжением. Как мучительно хочется проморгаться, чтобы смахнуть с век тик. Он не моргает. Просто наблюдает. Как постепенно зреет и набухает спазм в этом чувствительном месте между ключиц, которое существует, чтобы пожимать плечами. Плечо вздрагивает и замирает. Вздрагивает и замирает второе. Снова вступают пальцы. Это его незамысловатый оркестр. Кто-то по утрам включает телевизор, кто-то – музыку, кто-то за завтраком ругается с женой. Он слушает электричество. Смотрит, как под веками расходятся электромагнитные тени. Ничего из этого не произошло бы, если бы он вышел из дома две недели назад, доехал до ПНД и продлил рецепт на рексетин. Но он не вышел из дома две недели назад. На самом деле, он сидит дома уже месяц. Видимо, теперь придется.

Он написал бы симфонию на мотив рексетиновой отмены. Например. Психофармакологический трибьют Авраамову: разлетающиеся от натуги прямо в плафонах лампочки, провода под напряжением, искрящиеся веселыми белыми брызгами, скерцо выбитых коротким замыканием пробок. Гармониум и терменвокс. Худшие в твоей жизни спидовые отхода. Мучительнейшее похмелье. Диссоциативное расстройство. Техноделирий. Штокхаузен: электронные этюды. Часть первая и часть вторая. Он тяжело садится на кровати и роняет голову в ладони:
– Блядь, – Стелька увивается в ногах. У нее в шерсти пляшут звезды: искры. Статика. Здесь сухо и пыльно. – Надо открыть газ, и пускай тут нахуй все взорвется. Жрать хочешь? Ну погнали.
Это самое хуевое состояние в истории человечества, полный отврат. Когда он, покормив Стельку и с горем пополам сообразив себе чашку кофе, встает у окна перед своей легендарной пятилитровой банкой, сигарета у него в руках трясется.
Это злоебучее дерьмо довольно нелегко описать словами. Поэтому – симфония. Дребезжащая ложка в чашке, которую ведет, потому что руку тоже ведет. Гудки в телефонной трубке. Гудки. Гудки. Гудки. Он прижимает телефон плечом к уху и кладет ладонь себе на колено, чтобы нога перестала трястись. Представь себе, что ты не спал неделю. Вместо этого ты жрал мескалин и трясся на танцполе под Папу Срапу, пока в соседнем помещении люди еблись и били друг другу партаки. Что-то такое. Регистратура отвечает с третьего прозвона. Он, встрепенувшись, снова беспокойно меняет позу и запускает руку за ворот своей растянутой футболки, поглаживая себя по загривку, как какое-то ополоумевшее от тревоги животное. – Утро доброе, – ебнешься просто. – А Айрана как принимает сегодня? Ну привет. А кто вместо нее?

С Айраной они подружились буквально молниеносно: он был все еще в приятном послевкусии полутора месяцев на первой в своей жизни аминазиновой схеме, просто сидел напротив нее и глупо улыбался своей вежливой улыбочкой мальчика-гимназиста, она подписывала рецепты и выгоняла его из кабинета нахуй. Иногда их общение обходилось даже без обмена приветствиями. Превосходный тревожно-депрессивный симбиоз. Мысль о том, что Айрана уволилась, окончательно выбивает его из колеи. Он терпеть не может все новое. Новые тики, новые токи. Новые доктора с новыми загонами и новыми подходами. День только начался, а он уже говно, и его ничем не спасти, и поскорей бы он нахуй уже кончился, чтобы можно было лечь в постель и снова лежать и смотреть в потолок до начала следующего дня. Пиздец. Это начало конца. Или конец конца. Хуй его знает вообще. Он не соображает.
Велик под ним петляет, и зеленые огни светофоров пляшут перед глазами, как у астигматиков пляшут пятна света. Чтобы отвлечься, он решает подумать о чем-нибудь конкретном, но может думать только о том, как ему хуево. Ни о каких статьях, ни о каких занятиях, ни о каких учениках, ни о каких книгах, ни о каких библиотеках, в которые эти книги надо вернуть. Он опрокинул в свой утренний кофе полстопки водки, и это не помогло. От жвачки челюсть ходит туда-сюда, как будто история про Папу Срапу была нихуя не метафорой.
С ним в клинике лежала девчонка, которая лечилась там уже пять или шесть раз. С философского факультета. – Либо ты выписываешься без пятого режима, либо остаешься здесь навсегда, – сказала она ему в курилке. Он подумал: блядь, какая пошлость. Они тут все что ли ебнутые или как. Какое ментальное расстройство может сделать из человека тупо плохого поэта. Естественно, он вышел на пятый режим: час расслабленной езды до Васьки, бесплатные колеса в подарок. Потом с пятого режима его перевели в ПНД. Теперь – вот эта хуйня. Если бы он бросил пить таблетки на выходе из клиники, может, было бы реально легче. Иногда даже плохие поэты бывают правы.
От этой мысли его начинает подташнивать.

Пятнадцать минут игры в гляделки с дверью двадцать девятого кабинета. Таблички с именем Айраны уже нет, но новую еще не повесили. Он сидит, накрыв лоб прохладной ладонью, и мучительно пытается не отъехать в мир иной прямо здесь. Необходимость заниматься этим, контролировать очередь и слушать разговоры вокруг (блядь, а вдруг сюда сейчас вломится какой-нибудь больничный шутер или произойдет еще какая-нибудь хуйня, а он не сразу всечет) раздражает его с такой силой, что, кажется, даже перебивает тошноту.
Он мог бы терпеть это все, если бы был при этом спокоен. Лежал бы в кровати и тупо ждал, пока все это кончится. Молча. Без выебонов. В величайшем электрическом расслаблении. Но во всей этой калокагатии, во всей этой ебеной гармонии, во всем этом сраном триединстве он, даже в приступе жесточайшей лекарственной абстиненции, продолжает ехать колпаком от ста, тысячи, ста тысяч мыслей, которые одновременно долбятся ему в череп, безостановочно, блядь, как хуев какой-то вечный невротический двигатель. Он лежал, следил за электричеством и думал: я знаю, что тогда имел в виду Витгенштейн. Я ценю все, что позволяет мне не думать о философии. Ебать я отлично понимаю, о чем ты, дружище.
Из кабинета выходит наконец сгорбленный мужик с заплывшим лиловым глазом, оставляет приоткрытой дверь. Он быстро поднимается и проскальзывает в эту щель, стараясь ничего не коснуться руками. У него странное ощущение, как будто все, что трогал этот мужик, оставило на себе следы свернувшейся у него под глазом крови. – Куликов, – он кивает на карточки, мельком оглядев молодого доктора, сидящего за столом Айраны, и садится напротив – нога на ногу, руки на груди. Он всегда выглядит так, как будто он недоволен, потому что он всегда чем-то недоволен. – У меня рецепт кончился. Если продлите, будет круто, – он снова поднимает на него взгляд и, вытянув шею, вглядывается в бейдж на халате. Коротко растягивает губы в той же формальной улыбочке, которой радовал все эти месяцы Айрану. Потом снова возвращается в свой кокон на краю стула. – Илья Сергеевич. А Касыгбаева когда вернется?

Отредактировано Domovoy (23.06.22 03:45:59)

+3

3

График систематизирует жизнь. Утро начинается ни минутой раньше, но и ни минутой позже, чем заведено. Температура, крепость и сладость чая отмерены, кусачесть свитера запротоколирована, доза таблеток не меняется от года к году. Илья жизнью доволен вполне, чего не сказать о его пациентах. Те, кто в мании, не в счёт — их ещё ебанёт, и цепью на шее затянется замкнутый круг.
Захаров влезает в тапочки, сонно ползёт в ванную, почти что за загривок втаскивает себя под душ. Минувшей ночью расписание было нарушено каким-то козлом, судя по звукам, из сорок второй, и за полубессонную ночь он точно получит своё. Вода ледяная, затем почти кипяток, и так по очереди. Раздражительность истаивает под жёсткими каплями. Вернулся из отпуска меньше недели назад, не успел перестроиться между составом воды — опять. Это значит, что на бритьё уйдёт времени больше, как в дурные дни, и утренний рейд по новостям в смартфоне под бутерброды с плавленым сыром и гринфилд потребуется сократить.
От воды отфыркивается, тяжело встряхивая головой. Мокрые волосы тщательно просушивает полотенцем, затем укладывает симбиозом расчёски и фена. Выходит хуйня, и раздражение возвращается. Илья заново умывается холодной водой, выдыхает, увлажняет волосы, снова пробует укладку. Результат уже дальше от паршивого, чем изначально, и на этом он, в принципе, готов остановиться. Не такое утро, чтобы капризничать. Сбрызгивает средством для укладки, подсушивает ещё, прочёсывает контрольно. Вот теперь ничего.
Во время бритья, разумеется, режется. Чего мог ожидать ещё.
Сыр, разумеется, распластывается кляксой. Передержал.
Да ссссука.
На мировой арене опять выёбывается Китай, Британия стыдливо помахивает хвостом. Бессменный вождь всея Руси делает вид, что всё охуенно, и цены вообще не растут. Ну-ну. Раздражение застревает поперёк горла слишком большим куском, чай обжигает связки. После перекура Илья цепляется свитером за острый угол подоконника, когда уже заходит с балкона, и безнадёжно разрывает ткань.
Закрывает глаза.
Наверное, стоит открыть больничный и не соваться сегодня на работу. Что может быть абсурднее нестабильного психиатра? И опаснее заодно, но отпуск молью прогрыз брешь в кармане, и нечего делать. Нужно идти. На сегодня ещё айрановские, таких трое, ебанутое комбо в один день. Захаров, наспех переодевшись, подмигивает многострадальному отражению, мол, не ссы, не с таким справлялись, и отпирает дверь.
Питерский февраль мерзок самим фактом существования. Покрепче закутаться в пальто не помогает, а в метро по обыкновению душно. Остался бы, блядь, в Сибири, было бы ноль проблем. Кроме алкоголизма и вечных разборок с матерью, но не о том.
День тянется мерзким угрём. Его бы поймать, приготовить и ломтиками к пиву, но не судьба, и приходится помнить о долге. Или хотя бы деньгах. Помнить о чём-то ещё не выходит, у вселенной, кажется, план его до до основания разъебать, и не обидно даже. Просто устал, и копаться не в кассу настолько, что работает на отъебись. В своём понимании, впрочем.
Когда очередное тело выходит от него с рецептом, Захаров бросает тоскливый взгляд на забитые фамилиями ячейки, и вдруг оживает, даже подбирается весь. Последнее окошко, безымянное, но до конца приёма остаётся. Остаётся. Серьёзно, он пережил этот день? Ну, почти, но там дел-то...
Да ёб твою мать.
На Куликова, кем бы он ни был, стойка у Захарова моментальная, стоит только увидеть отблеск на дне зрачков. В лице не меняется — ну, почти, — карточку открывает неторопливо, напрочь фальшивую улыбку отзеркаливая мимически верно. Дикий зверь напротив старательно укладывается в коробочку, захлопывая за собой крышку, прячет клыки и когти, аккуратно подминает под себя хвост. Лапушка, а не пациент, такому бланк и печать, и отправить домой. Уже размечтался? Да хуй.
— Полагаю, Айрана не знает этого и сама, — голос тянется патокой, старается облепить, переключая фокус внимания с кусающего язык «никогда», — может, по имени и на «ты»? Представьтесь, как будет комфортно, чтобы я называл?
Кажется, что в ответ на «Леонида» его укусят, возможно, даже за задницу, пусть и спрятанную спасительным стулом. Если ебучий день не отбил его способностей к математике, рецепт кончился не первый день как, и это значит.
Это значит, есть, за что зацепить.
— Может быть, чаю?
Серьёзно достаточно, чтобы не счёл шуткой, доброжелательно — чтобы не принял за издёвку, и, вместе с тем, не настолько вкрадчиво, как говорят с опасными психопатами или истерическими детьми, потому что было бы оскорблением чистой воды. Что-то среднее, слегка отдающее мурлыканьем.
Илья опирается локтем на подлокотник, руки складывает ладонью в ладонь на открытом жесте. Прикусывает нижнюю губу, нарушая симметрию дежурной улыбки, и смотрит внимательно, но не пытливо. На человека.
Не на объект.

[icon]https://i.imgur.com/siI8TuZ.png[/icon][nick]Blud[/nick][lz]<a class="lzname">Блуд</a><div class="fandom">SLAVIC FOLKLORE</div><div class="info"><center>много курю, но сквозь сиреневый<br>дым я вижу мир, как он есть</center></div>[/lz][status]мы одни на этой земле[/status]

+4

4

У Ильи Сергеевича лицо заебанного человека. Он новенький, его, должно быть, утомили пациенты. Старые по направлению из стационара в наглухо проссанных шмотках, местная немытая хронь в очереди за пролонгированным галоперидолом, невротики с беспокойными потными ладонями. Тонкие бледные дети, мешающие атаракс с дешевыми энергетиками – подростковому возрасту вообще свойственна некоторая неопрятность, грязные ногти, серые руки. Усталые, рано постаревшие истерички, с которых сыпется их премиальная штукатурка: на воротниках их блузок и бадлонов остаются следы от тонального крема, следы от тонального крема тянутся за каждым движением их пальцев (когда истерички чувствуют себя припертыми к стенке, они принимаются нервно тереть шею). Стены распирают кубометры человеческого присутствия. Тут все опухшее. Ты заметишь потом. Или не заметишь и будешь мучиться головными болями от давления. У Айраны были такие проблемы – как ни приду, у нее вечно пальцы на висках. Мы сработались, потому что на ее столе рядом со стаканом под карандаши и ручки всегда стоял карманный спрей с ароматизированным спиртом.
Пальцы чистые, рецепт чистый тоже. Добазарились. Квиты. Он не в курсе, что написано у него в карточке, но чего там точно нет – так это обсессивно-компульсивного расстройства. Это не расстройство, это здравый смысл, детство без личного пространства и с малолетства слабый иммунитет.
В паре сантиметров от крупного плана лица этого Ильи Сергеевича слой вздувшейся масляной краски на стене пересекает тонкая трещина. Удивительно рифмуется со свежим, уже слегка поджившим за день порезом от бритвы на его щеке.

На обтянутой дерматином скамейке пятна в темном канте – протерли. Он ловит себя на странном соблазне: протянуть руку и потрогать похожее на парусину мясо этой скамейки, обвести пальцем теплый сальный след. Это дерьмо похоже на пролежень. Или на язву. Его передергивает. Вслед за этим движением в плечо вновь отдает электричеством.
– Леонид, – он с недовольным ебалом укладывает к себе на плечо ладонь и пытается унять пробежавшую под кожей искру. Нихуя не выходит. – Юрьевич. Там карточка. Ка, у, эл... ну вы в курсе, наверное, как пишется.
Там нет ни слова про обсессии, компульсии и прочие расстройства, и нет ни слова про то, какой он неприятный сам по себе человек – нервный, доебистый и склочный, постоянно взрывающийся по всякой хуйне несообразно раздражителям, а потом мрачно заваливающий ебало и сваливающий в закат без извинений. Он не извинялся в жизни ни перед кем, наверное. Перед бывшими девушками, разве что. И то это было частью их обоюдной манипулятивной стратегии. Я извиняюсь, ты чувствуешь себя королевой, превышаешь свои королевские полномочия, извиняешься передо мной, и я чувствую себя королем. Так вообще работают любые отношения, если поразмыслить – со студентами, с научными руководителями, с соседями. С мусорами. С медиками.
Он неприятный человек, и это априорно – он неприятный человек в хорошем настроении, тем более, неприятный в плохом. Плохое настроение бывает с ним чаще, чем хорошее. Все время происходит что-то, что его раздражает: глупость. Грязь. Люди, которые берегов не видят. Громкие звуки. Больше всего, конечно, его раздражает все новое. Все то, что запускает свои сраные руки в его и так не сильно уютный консервативный кокон, чудом держащийся уже двадцать восемь лет на одной только магической силе стереотипов, одному ему только понятных систем и типовых незамысловатых схем. Вроде: пришел в кабинет, кивнул Айране, она выписала рецепт, ты пошел нахуй из кабинета дальше наслаждаться жизнью. Вроде: здесь недавно делали косметический ремонт. Откуда эта ебаная трещина.

Мужик с заплывшим глазом. Предыдущий бедолага. Он представляет себе, как наливается горячим и воспаленным это ебаное масляное пятно на стене – нарыв на больничном лице. Нежное розовое стены багровеет. Тонкие края трещины приоткрываются, как, бывает, приоткрывается рассеченная кожа – у него тоже есть шрамы, глубокие и не очень, он в курсе, как это бывает, поэтому представляет в красках. Оно вызревает и вытекает наружу комически тонкой струйкой – так течет с потолка, когда прорывает крышу. Сначала едва заметный полупрозрачный ручеек. Еще секунда, и ты стоишь по колено в воде (в крови).
– У вас кровь, – он отмирает и снова принимается напряженно потирать плечо. Тянется им к своему лицу, к тому месту, где у Ильи Сергеевича на лице очаровательно поблескивает мелкий след утреннего марафета. – Тут если чаепитие по плану, я вам мешать не буду. Просто часы вроде приемные еще. А у меня на чай эта... – он крепко жмурится и, скривившись, открывает глаза. Слово вспоминал. Ну типа. – Аллергия. Не повезло мне.
Какой нелепый разговор и какая это все нелепая хуйня. Трещина, невредимая, сухая, такая, как была, все еще на стене, и цела вся масляная радиаторная краска, в которую выкрасили весь корпус. Скамейка как скамейка, потрепанная, старая, грязные протертые полы в следах от резиновых подошв. Его просто калит все это нереально, он не может всечь в логику разговора, поэтому заморачивается по всякой ерунде. А ведь это первые минуты знакомства. Пиздец, что будет дальше-то. Каждый следующий рецепт будем отмечать за накрытым столом или как.
Маленькая, как обломавшийся кончик инсулиновой иглы, едва ощутимая искорка соскакивает с его загривка и падает за шиворот. Его передергивает снова. Надо что-то говорить, наверное. Он мучительно собирается с мыслями.
– Голова не болит? – наконец спрашивает он, в очередной раз бросив на доктора быстрый взгляд исподлобья, и неопределенно кивает на окно. Отсюда охуительный просто вид на Митрополичий сад, кроме шуток. Он бы им, наверное, насладился, если бы ему не было так погано. – Лавра, колокола. Меня бы напрягло.

+3

5

Леонид, значит, Юрьевич.
Предложение отклонено. Бывает.
— Благодарю, — слегка по-птичьи наклоняет голову направо, — вы очень внимательны.
Во всяком случае, для человека, у которого перед глазами при лучшем раскладе Содом и Гоморра. Читал он карточку. Ни слова об аллергии на чай там не было. Илья доброжелательно улыбается, не заостряя внимание.
— Да нет, отчего же. Они меня не трогают, а я их, — доверительно сообщает, и выглядит как человек, который вот-вот хитро подмигнёт, — вот когда ко мне придут с ладаном, быть беде. С детства не выношу.
Наблюдает внимательно, отмечая реакции на уровне микромимики. Делает мысленные пометки, забирается под кожу невесомым скальпелем, заинтересованно выясняя, что у нас тут? А здесь? А если надавить? Поведение Лёни — на Леонида он не тянет отчаянно — нравится ему не меньше, чем стервятнику — полежавшая под солнцем тушка. Только что не облизывается.
— Вашего препарата больше нет в продаже, Леонид Юрьевич, — улыбка становится виноватой, как будто Захаров несёт перед ним личную ответственность за такое досадное происшествие, — будем подбирать новый.
На небольшой бумажке появляется несколько надписей небрежным почерком и четыре печати. По верхней строке над напечатанным текстом — пометка «по специальному назначению». Захаров протягивает рецепт, не прекращая улыбаться.
— Приходите через месяц. Если критично не подойдёт — раньше, по факту проявления симптомов. На обратной стороне мой номер телефона. Не стесняйтесь обращаться, если потребуется помощь.
В том, что она потребуется, сомнений почти никаких. С вероятностью, приближенной к девятносто девяти процентам, Лёню кроет страшным синдромом отмены, а это значит — о, это значит, что работы впереди много. Интересной.
— Вам, кстати, всегда не по себе от колоколов? — задерживает руку на рецепте до ответа, чтобы не смог взять, пока не скажет хоть что-нибудь. Говорящий симптом. В сочетании с ощущением некоего присутствия — особенно яркий, а это значит, что Лёне потенциально предстоит насильственная смерть. Из лучших, разумеется, побуждений, потому что двоит бедолагу со страшной силой, а на два мира беспамятному разрываться мучительно.
Это, конечно, предположение.
Может быть, он просто запал.
Оттого и строит предположения, слегка отдающие натянутой надеждой, но что, если он прав? На навских всегда что-то неведомое срабатывает, беда в том, что  понять точно можно только постфактум. Во всяком случае, ему.
— Если на кофе у вас совершенно случайно аллергии не обнаружится, мы могли бы встретиться за пределами этого кабинета. Поговорить о колоколах, — с убийственно серьёзным лицом предлагает Захаров, наконец-то убирая загребущую клешню с рецепта, — вы подумайте на досуге, и, если что вдруг, пишите.
К этому моменту выражение лица Пожалуйста-Просто-Отъебись доходит до критической отметки, и Лёня с видимым облегчением вцепляется в спасительный рецепт. Блядская улыбка с губ Ильи не сходит — в ней одновременно смесь вселенского сочувствия с пониманием и что-то вроде вызова.
— До встречи, Леонид Юрьевич.
С большой вероятностью — очень и очень скорой.

[icon]https://i.imgur.com/siI8TuZ.png[/icon][nick]Blud[/nick][lz]<a class="lzname">Блуд</a><div class="fandom">SLAVIC FOLKLORE</div><div class="info"><center>много курю, но сквозь сиреневый<br>дым я вижу мир, как он есть</center></div>[/lz][status]мы одни на этой земле[/status]

+1


Вы здесь » ex libris » фандом » минутная стрелка против идёт часовой [slavic folklore]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно