ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » LOSTONYOU;


LOSTONYOU;

Сообщений 1 страница 8 из 8

1


https://i.imgur.com/mNwtqaO.png
ITHINKIMLOSTAGAINITHINKIMLOSTAGAINITHINKIMLOSTAGAIN .
                                 and 'cause i think i'm lost again promise to keep my oxygen now .

[nick]atsumu[/nick][icon]https://i.imgur.com/vS2H8cW.png[/icon]

Отредактировано Atsumu Miya (14.05.22 14:28:12)

+2

2

когда сакуса находит на своем пороге мию — стоит душное лето, а их город, совсем небольшой, но бесконечно волшебный, окрашивается солнцем; когда сакуса находит мию на своем пороге — без чемодана, лишь с сумкой спортивной, с капюшоном на голове и с глазами олененка бэмби, который только что увидел как охотники застрелили его маму, в сердце сакусы что-то ломается, и он впервые пускает в свой дом человека совершенно незнакомого, совершенно постороннего.

мия оказывается прекрасным соседом, который помогает по хозяйству, который никогда не мешается ( во всяком случае, первое время ) и даже пытается соблюдать границы и не спрашивает о том, почему сакуса продолжает ходить в маске на улицу, почему не трогает никогда ничего лишнего и почему моет руки почти до красной коже; сакуса же не спрашивает, почему мия любит курицу и почему смотрит на календарь в телефоне, вечно что-то отмечая. сакуса тоже отмечает — ищет лей линии где-то на картах, читает истории разные, рассказывает их вечерами атсуму, который смотрит на него так преданно, что кажется вот-вот хвостом завиляет, если бы он действительно у него был.

и киеми смеется однажды, потому что

— ты как лис, ты знаешь?, — а ведь атсуму и правда на лиса похож, когда приходит в его постель, когда трется о плечо, когда одеялом одним на двоих накрывается. сакуса не думает о том, что ему противно или что-то еще, и даже после первого поцелуя ему не требуется бежать в туалет и стараться промыть свой рот с мылом; атсуму становится для него частью дома — частью сердца, которое уже не заменить. деталью, без которой механизм работать не будет, и он понимает это тогда, когда парень вдруг пропадает.

сакуса знает — в этом городе, бесконечно прекрасном и бесконечно загадочном, всегда что-то происходит, и если мия пропал — это тоже может что-то значит. и первое время он даже выходит в поля, где есть высокие колосья, прислушивается к звукам, позволяет бледной коже наполниться солнцем ( ведь оно все лечит, да? так мама говорила ), но мию он не находит.

ни через день, ни через два.

но через неделю он находит на пороге лиса, который кажется ему смутно знакомым и сакуса, почему-то, снова его впускает, позволяет уснуть с собой, а просыпается в знакомых объятиях. в объятиях атсуму.

о том, какого хрена все это значит — они говорят позже. говорят про запечатление, говорят про магию, про странные, паранормальные явления и сакуса уже не чувствует себя придурком, потому что сейчас это все — реальность.

и все возвращается на круги свои: они живут вместе, делят быт и атсуму нравится его маме, вот только

— ты в курсе, что у тебя ушки вылезли?, — сакуса все еще сонный, в растянутой футболке, растрепанный выползает на кухню, где пахнет кофе. половицы мягко поскрипывают даже через ковер и от дома пахнет лесом, им обоим это нравится ( сакусе нравится думать именно так ), а после он подходит и обнимает со спины, утыкается куда-то между лопаток и зевает.

— опять не спал?, — он не знает, до конца, во всяком случае, почему иногда его парень ( они ведь встречаются ) начинает вести себя странно, уходит куда-то или вот как сейчас — демонстрирует ушки. ну, как демонстрирует. сакуса уверен, что тот даже не знает о них. иначе бы точно не показывал; — что-то случилось?

+2

3

его периодически прошивает странная дрожь — не от холода, — а дышится рвано. сна ни в одном глазу. мия рассеяно жуёт шнурок от толстовки, вслушиваясь в шелест листвы, ожидая, пока осколки тончайших нитей, что плавятся в лучах рассвета, наконец, соберутся, а потом всё-таки решает вернуться в дом.

он никогда не боялся попасться в капкан, когда тело не слушалось его, а следовало приказам завывающего ветра за окнами, луны, силовых линий, — чего угодно, ведь каждый колос, каждый светлячок у фонаря, каждое человеческое сердце и каждый дорожный указатель были под властью волшебства города. и охотники расставляли капканы: посреди поля или около лесной опушки. они с братом ни разу не были пойманы.

но когда понял, насколько его манит этот дом рядом с лесом, и что его острый лисий взгляд неосознанно ищет через призму неяркого света в окне кудрявую макушку, ловушка словно схлопнулась на его щиколотке. и как бы он ни был этому не готов, он возвращается в пасть капкана снова и снова — к этому дому за чертой города, в котором живёт, к человеку с самым добрым сердцем.

ацуму не мог больше всего лишь наблюдать.

они разглядывали в друг друге новые удивительные грани, пытались сгладить острые углы. первое время получалось тяжело, со скрипом, с примесью обоюдного страха перед неизвестными чувствами — привычки сакусы его удивляли и завораживали. ацуму знал, почему хочет здесь быть, но сакуса ничего не спрашивал и ничего не говорил. мие казалось, что тот отчего-то терпит его присутствие, но не мог найти причины, хотя киёми с его решениями был странным по меркам обычности (по меркам ацуму — потрясающий настолько, что это было несправедливо).

а потом, в один день, когда ацуму сбежал и вернулся обратно, сакуса, как будто бы это совершенно нормально, отвёл его в ванную, промыл лапы, грязную шёрстку, и, просушив полотенцем, пустил к себе под бок, позволив ткнуться мокрым носом в шею. и теперь его дни наполнены уверенными и искушенными поцелуями, запахами выпечки с пряностями и сладостями, лесных ветров, цветов из небольшой оранжереи. здесь щебечут птицы из гнёзд у окон (сакуса отгоняет его оттуда каждый раз, когда обращённый ацуму сидит на широком подоконнике, едва не свалив с него горшки с суккулентами, и слишком увлекается), а солнце — золотая знойная пыль над черепицами.

мия рассказывает сакусе обо всём, но кое-что упускает — говорит про гон поверхностно, будто это что-то неважное. но в один момент ацуму понял, что смотреть на киёми — уничтожает и исцеляет одновременно. и не смотреть тоже — чем ближе дни к календарной отметки, тем больше ацуму хочет шагнуть за негласно очерченную линию (ведь пока они только целуются и обнимаются, пусть много и часто). но когда сакуса жмётся к нему со спины, уютный и разнеженный, и наверняка сутулится из-за разницы в росте, ацуму чувствует, как мышцы наливаются тяжестью, и выросшие клыки царапают кончик языка. объятия ощущаются идеально — тёплые и сонные.

уши. мия даже не почувствовал, когда они появились, и тревога захлестнула его, заставив опасливо взрогнуть, — ему бы где-то спрятаться, потому что каждое кровяное тельце так кипит, а сакуса пахнет так чудесно (мятная зубная паста, фруктовый шампунь и что-то исключительно его), что ацуму невольно сглатывает.

— и ещё кое-что. смотри, как он рад тебя видеть, оми-кун, — он громко фыркает и растягивает гласные имени, но голос всё равно неровный, а его хвост оплетает голую коленку киёми, — ты всегда так хорошо выглядишь по утрам. и мог бы ещё поспать, кстати.

ацуму намеренно игнорирует вопросы, но, когда поворачивается, чуть задирая подбородок, сакуса с нахмуренными бровями буквально не оставляет ему выбора. мия замечает, как медовые заспанные глаза с привкусом сливочной тянучки, строго и с толикой волнения смотрят на него — от этого взгляда подкашиваются ноги. он выдыхает, и пытается дать себе немного пространства, однако пушистый хвост продолжает обвивать бедро сакусы; мия сдаётся, хотя прекрасно понимает — даже если он сбежит, лис вернёт его обратно. как обычно.

и вместе с этим — ацуму может причинить сакусе вред. он знал, что причинит ему вред. от одной мысли о том, как хочется сократить дистанцию, у ацуму сохнет во рту, как у умирающего от жажды. и всё же его руки всё равно тянутся к сакусе: он поправляет отросшую кудряшку, падающую на лоб, проводит пальцами по его лицу — вниз по щеке, легонько у уголка рта, — и опускает ладонь на шею сзади; у сакусы всё ещё немного влажные недосушенные с вечера волосы на загривке.

— кхм, ладно. тебе это покажется... странным... ну, наверное? — он прокашливается, — но тебе стоит меня где-нибудь запереть. а ещё лучше связать. но вообще-то всё вместе. да, так будет лучше.

и позволяет себе раствориться в собственной уязвимости.

[nick]atsumu[/nick][icon]https://i.imgur.com/vS2H8cW.png[/icon]

Отредактировано Atsumu Miya (30.06.22 13:11:56)

0

4

между ними нет недосказанности — и именно об этом нравится думать сакусе, когда он лежит и перебирает чужие волосы; именно об этом нравится думать сакусе, когда она смотрит на лиса, что сидит на подоконнике и гоняет птиц или валит суккуленты, а после слушает его бубнеж и помогает пересаживать их снова и снова; сакусе нравится думать, что у них есть полное доверие, потому что он привязывается к этому мальчишке-лису, привязывается к его привычкам, к поцелуям, к его касаниями.

но каждый раз сакуса думает о том, что от него что-то незримо ускользает. а что — он понять не может, боится себе признаться и все копается в книгах, сидит в библиотеке собственного дома, когда лис снова убегает куда-то. в такие моменты сакуса ему в догонку хмыкает что-то из разряда: только не приноси мне дичь, а тот все равно приносит. и сакуса готовит потом кролика, или куропатку. и ему это тоже нравится — заботиться входит в привычку, потому что так ведь и должно быть в отношениях, правда? у сакусы их не было, он не знает, но старается сделать все, чтобы мие было комфортно. и надеется, что это действительно получается.

а хвост продолжает обвивать его ногу и он даже не замечает это — почти привык к чужим касаниям, что вдруг стали родными. его недуг больше не распространяется на этого мальчишку-лиса, словно сделал какое-то исключение, словно это все было так заложено вселенной, но сакусе тяжело думать об этом. сакуса не привык делить людей-поступки-етс, но сейчас

— ты что-то от меня скрываешь?, — он прекрасно знает, что ответ будет да, но все равно шепчет куда-то в спину за мгновение до того, как его парень поворачивается, за мгновение до того, как сам он хмурится и старается спрятать какое-то... разочарование? обиду? внутри что-то колет и болит, словно ударили тупым предметом. сакуса — не девочка, что верит  бульварным романам, но он думал, что у них есть то самое доверие и секретов слишком мало, а оказалось

— мне не стоит в это лезть?, — он почти игнорирует чужие нотки и чужой хвост, которого касается рассеянно, поглаживает, перебирает шерсть. киеми старается не смотреть на ушки, не смотреть в чужие глаза, в которых собирается утонуть с головой и не всплыть, потому что иначе он проиграет сам себе. проиграет тому, что внутри так неприятно резонирует, дрожит, скулит; вспоминает неловко все ночи, когда они грелись друг о друга, когда губы были распухшие от поцелуев, но сейчас

— с чего бы мне тебя запирать? опять сбежать хочешь, мия?, — он редко говорит так, но сейчас в его голосе слышится еле заметная горечь. ему хочется сбросить все это, хочется не слышать этих глупых слов, но все, что он может — подойти ближе, вжать этого оборотня в столешницу, не дать сбежать ему, поймать в клетку из своих рук и в глаза заглянуть.

— расскажи мне, атсуму. или покажи, — он шепчет это еле слышно, сокращает расстояние, не оставляет ему даже шанса сбежать и чувствует, что так делать нельзя — но иначе не получается. сакуса действительно боится, что мия пропадет, что мия просто исчезнет, перестанет существовать в его жизни, и если для того чтобы его удержать нужно сделать клетку из собственных рук — он готов.

— пожалуйста.

[icon]https://i.imgur.com/YO2uC7h.png[/icon]

+1

5

ацуму абсолютно точно находится за чертой отваги. однажды ему хватило смелости прийти в этот дом через лес и кривые ветки кустов перед входом по протоптанным дорожкам. однажды ему хватило смелости перебороть страх, что все надежды разрушатся тончайшим и пронизывающим до самых косточек отказом.

однажды хватило смелости посмотреть на киёми так, чтобы тот без лишних слов всё понял и впустил его за порог.

( спасибоспасибоспасибо
что
позволил
остаться )

голос киёми возвращает на поверхность, бьёт по какой-то важной струне внутри, и та мучительно-сладко вибрирует. ацуму слышит будоражащую хрипотцу — ему так сильно нравится, как звучит киёми, когда он вот-вот проснулся. а потом мия слышит, что именно говорит киёми, и его словно тащит приливной водой по острым камням вместе с жаждой, вскрывающей изнутри, оставляя беспомощным и беззащитным.

оттого, что сакуса видит, что ацуму сбегает от него, от своей пары, единственного и необратимого, в душе делается пусто и очень холодно, будто мажет ледяным ветром, касается изморозью, выводя узоры, но сердце всё равно пропускает удары. тоска ноет внутри, как ушибленные ребра.

— нет, — он мотает головой, а уши виновато жмутся к голове, и ацуму тихо повторяет, — нет-нет-нет, оми-кун. не поэтому. я... не хочу от тебя бежать. но так получается. и я всегда возвращаюсь, потому что... хочу этого. больше всего на свете хочу.

однако сакуса действительно переживает, что ацуму сбежит — он чувствует это по примешанной в привычному запаху тревожности. мие хочется прижать лицо к вкусно пахнущей шее, нежно прильнуть ближе и показать, что он тут и никуда не денется, но вместо этого просто накрывает ладонями его щёки, поглаживая острые скулы и пытаясь считать горькие эмоции. он не денется от всех оттенков окаймлённого садиком дома, от запаха свежей выпечки, от сакусы, рядом с которым ацуму светится изнутри. не сбежит. даже если это смахивает на полуправду. мия разглядывает каждую чёрточку, напряжённые желваки и нахмуренные брови,  освещённые блёклым светом пробивающегося сквозь шторы утреннего солнца.

— и как раз сейчас я хочу быть тут. и это опасно. мы же никогда...

здесь, на кухне, воздух промозгло трепещет, и ацуму гулко и страшно сказать, в чём причина. всё, что говорит киёми, проникает в него невидимой тенью, сжимая изнутри. он боится, что киёми узнает его таким: мятущимся, сомневающимся, надломленным и нуждающимся.

— никогда... не заходили дальше.

ацуму думает о сакусе, сотканном из тепла, пропитанным волшебным, пряным, тяжёлым и родным ароматом; о том, как он горячий, упругий, близкий, и хвост, будто бы сам по себе, перестаёт обвивать коленку и приобнимет сакусу, забираясь под край футболки и трогая поясницу. лиса начинает вести, и мие тяжелее оставаться в сознании. наперекор этому ацуму подаётся назад, хоть особо и некуда — руками по плечам, стараясь не отталкивать и не поцарапать когтями, но оставляя себе хоть немного пространства, где он сможет удержать себя от желания укусить, поцарапать, заявить свои права.

— я тебе рассказывал про гон, помнишь? немного, но... и в этот раз я знаю, что у меня есть ты. и мне страшно, оми-кун, — он судорожно облизывает губы, опуская взгляд. мысли буксуют, а тело ощущает огромную сенситивную перегрузку: ацуму слышит, как его собственное сердце и сердце киёми качают кровь, вторя друг другу. у киёми отличался способностью до предела обострять то, что ацуму прятал глубже.

потому что лис хочет сакусу, и всё внутри ацуму взбрыкивает и протестует против принуждения. его потеря была бы для мии поистине страшной и невосполнимой.

— я не хочу, чтобы ты был со мной... таким. по нужде. чтобы лис не убивался. где я могу тебя не услышать.

[nick]atsumu[/nick][icon]https://i.imgur.com/vS2H8cW.png[/icon]

+1

6

сакусе бы хотелось просто забыть все это — чтобы не было этого странно, неловкого разговора, чтобы все было как раньше, но вместе с тем он прекрасно понимает, что так не будет. не тогда, когда он готов буквально пересечь последние черты вместе с этим лисом, которого когда-то нашел, приютил, отмыл, в которого потом без памяти влюбился. и ему бы не хотелось потерять мию. не хотелось бы размыкать руки, не хотелось бы больше просыпаться в одиночестве, потому что собственная кровать теперь кажется такой большой, что там можно потеряться.

мия стал оплотом всего, стал самым большим исключением из правил для того, кто поселился на краю леса, кто избегал людей и не позволял себя касаться. но, смотрите, вот мия касается его лица и сакуса даже не вздрагивает, не отстраняется. вот хвост мии приобнимает, ползет куда-то под футболку и сакуса едва сдерживает смешок, что так некстати лезет из уст, потому что

— твой хвост щекочет меня, — и он не пытается менять тему, не пытается увести фокус внимания в другое русло, просто рядом с мией он настоящий и рядом с ним он действительно говорит правду; а потом он заглядывает в чужие глаза и видит беспокойство. оно смывает его следом, топит в пучине чего-то непонятного, неясного, и мир на мгновение взрывается красками.

мие кажется, что он забывает как дышать.

— помню, это он?, — и зачем он уточняет, если это итак понятно — он не знает. просто старается выглядеть спокойным, потому что мие нужно сейчас это. потому что хоть кто-то из двоих должен стоять до самого конца, должен держать спину прямо и должен знать, на что идет. и сакуса не то, чтобы представлял как вообще это может происходить, но точно знал одно

с мией он готов был идти до самого конца.

— кажется, пора это исправить, нет?, — и он улыбается, поддается чуть ближе, выдыхает в чужие губы за мгновение до того, как лис отстраняется. и бровь взлетает вверх, мол, серьезно что ли? и только потом сакуса берет себя в руки, спускает пальцы к хвосту, поглаживает мех и улыбается уголками губ. кажется, могут появиться ямочки, но он не думает об этом — рядом с атсуму он чувствует себя действительно счастливым.

— посмотри на меня, — это не нужно, он знает — атсуму итак на него смотрит, но сакуса ловит его взгляд и заставляет смотреть в свои глаза. не отводить взгляд; когти на плечах все равно слегка царапают кожу, но ему все равно — делает шаг ближе, задумывается, делает шаг назад и тянет ближе к себе. он слышит, как бьется чужое сердце, слышит, кажется, как бегает рой мыслей в чужой голове, а потом

а потом сакуса киёми целует его, не боясь ничего, откровенно и совершенно доверительно. он целует мию, прижимая того к себе и зажимая себя в столешницу, чтобы не было маневра у самого — дальше только падать в бездну — прикусывает чужие губы совсем слегка и отстраняется. кажется, в этот поцелуй он вложил весь свой кислород и теперь его в легких просто не осталось. и от этого, кажется, щеки киёми, на одно долгое мгновение, вспыхивают.

— ты меня не принуждаешь, мия. я сам хочу этого. если бы не хотел — дал бы сбежать, но. — запинается, словно подбирая слова, хмурится, понимая — не получается, теряется и только потом выдыхает; — но я хочу дойти с тобой до самого конца. я хочу пережить это с тобой вместе. можно?

и вопрос тонет в собственном сбитом дыхании, когда он чужие руки устраивает на собственной талии. так, как это сейчас нужно.

— я не сбегу.

[icon]https://i.imgur.com/YO2uC7h.png[/icon]

+1

7

он, мятущийся, сомневающийся, надломленный и нуждающийся, готов есть с рук киёми, подставлять в форме лиса живот под поглаживания, скручиваться под боком, когда тот плохо себя чувствует или находится в паршивом настроении; ацуму моет руки ровно столько раз в день, сколько это позволит киёми быть спокойным, отдаёт и получает столько поцелуев, сколько ему и киёми необходимо. он знает, что возьмёт всё, что киёми ему даёт, и несмотря на это, его всё ещё страшит неизвестность. тело реагирует на прикосновения сакусы слишком остро, в обход сознанию, и он действительно боится ничего не запомнить и ошибиться: от этого внутри словно просыпается волна злости, круто замешанная на стыде.

и ещё этот насмешливый замутненный взгляд тёмных глаз с отблеском от идиллического света утреннего солнца, пробивающимся через тонкие занавески. ацуму огромным усилием воли давит желание провалиться сквозь землю: он не хочет, чтобы сакуса видел его побеждённым.

— а если я сделаю что-то не так? ты не знаешь, как я могу себя повести... да даже я не знаю.

ацуму мог бы взять сакусу и так: перехватить и опрокинуть его было бы легко, пусть тот и крупнее, но мия — сильнее; зафиксировать запястья, навалиться всем собой, быть переполненным жгучей жаждой обладать, вдавливать, кусать, метить, забирать себе, срываться с поводка и подчинять. тлеющий ком внутри начинает заражать теплом всё тело. сакуса весь такой правильный, мягко-вкрадчивый и ненавязчивый целует его, долго, лаская губами и языком, будто приручая, и от его осторожности внутри раздражение борется с облегчением от того, насколько киёми упрямый.

— хорошо. ладно. да, — мия, кивает в нерешительности, его загнанное дыхание говорит больше, чем слова. хвост взметнулся, коснувшись бедер, ведь совладать с ним очень сложно, потому что он реагировал больше на эмоциональное состояние, чем на осознанное желание.

от бесстрашия сакусы мир вокруг будто выцветает до белизны, а потом налился, спелым и полным красным. однако каким бы отважным сакуса ни был, он — человек, а на зверь. зверю было бы проще. и всё же в паху становится горячо до боли, а мия стонет от одного поцелуя —  тихо и вымученно.

— разрешаю тебе ударить меня по башке чем-нибудь тяжёлым, если... ну, ты понял, — его опущенные уши, прежде опущенные, вытягиваются вверх. ацуму ловит дыхание сакусы и чувствует, как взгляд мутнеет, а каждое сдерживаемое чувство начинает звенеть от напряжения. в голове стремительно становится пусто, лишь сигналы — дотронуться, смять, прижать к себе, к чему-нибудь и взять, больше не видя ничего вокруг.

и лис рванулся всем существом к своему человеку, пусть и расстояние было ничтожным малым, а губы сакусы — снова на его; руки мии — на тонкой талии; потом на — сильных бёдрах, когда ацуму ловко усаживает сакусу на край столешницы, а крепкие мышцы под его ладонями ощущаются правильно и приятно. мие тяжелее выдерживать жаркую тяжесть внизу живота — устраиваясь между разведенных ног, льнёт ближе.

он жадно вдыхает киёми, и всё вокруг затихает: от щебетания птиц за окном и каждого крохотного отголоска утра до шуршания одежды, которую ацуму хочет острыми когтями и клыками разорвать, и негромких реакций. он, как заведенный, лижет вкусную шею, прямо у родинки, и на грани ещё человеческого сознания обещает себе позже найти каждую, а их у киёми много, коснуться пальцами-губами, запомнить; эта родинка — где нужно, на рельефно выступившим сухожилии, у самого плеча, где должен будет налиться багрянцем след от его рта.

наконец, внутри мии улегается грызшее ощущение, что мучило до ломоты в висках — ацуму не подозревал, что реально так потеряться и врезаться — с размаху, чтобы почти что размазало.

[nick]atsumu[/nick][icon]https://i.imgur.com/vS2H8cW.png[/icon]

Отредактировано Atsumu Miya (03.07.22 23:39:15)

+1

8

киеми не знает, что такое — отдавать лишь половину, не знает, что такое — получать лишь часть, потому что ацуму дает ему так много, что он готов захлебнуться. киеми готов носить его на руках в виде лиса, расчесывать чужую шерсть и мыть в ванне фырчащее создание, когда что-то происходит; киеми наблюдает за ацуму и за тем, как он тоже начинает мыть руки, как он начинает играть по правилам, что были так давно установлены в этом доме и... киеми думает о том, что с ацуму ему совсем не хочется расставаться. даже если это совсем ненадолго.

но сейчас он не чувствует страха даже — а должен был, на самом-то деле. киеми зажимает себя сильнее, в глаза чужие заглядывает, хихикает неловко от хвоста по собственной ноге и совсем слегка морщится, потому что не представляет, что ацуму может сделать что-то не так, может навредить. и хочется ему доказать — он просто испуганный мальчишка, а киеми готов взять всю вину и ответственность на себя.

— если что, будем считать, что я тебя заставил, хорошо?, — и он поглаживает чужие плечи совсем рассеянным движением, пока понимает, что внутри у него все сворачивается клубком жара.

у киеми с возбуждением проблем нет — особенно, когда это касается ацуму. вернее, не так. когда дело касается этого лиса — он позволяет своему телу чувствовать ровно так, как то захочет. и именно поэтому у него пересыхает в горле предательски, именно поэтому он заглядывает в чужие глаза и думает о том, что если бы мия сейчас развернул его, нагнул и присвоил — он был бы не против. он бы даже не отбивался — добровольно бы помогал ему, потому что киеми думает о том: сколько еще можно было терпеть эти горячие поцелуи, этот петтинг и не заходить дальше?

а потом уши ацуму поднимаются и киеми пальцами за ними поглаживает за мгновение до того, как оказывается сидящим на краю столешницы. и уже не важно, что она может развалиться и не выдержать. уже не важно, что кухня — совсем не то место, где следовало бы отдавать свой первый раз, но киеми становится так наплевать, когда губы ацуму ловят его и выбивают еле слышный стон.

пальцы тонкие хватаются за плечи, сжимают их, к себе тянут — словно если бы ацуму сейчас просто отошел от него, если бы он прекратил хоть одну ласку — мир бы рухнул; и киеми уверен в том, что так бы и было.

— я не собираюсь тебя бить, даже если что-то пойдет не так, — и это тонет в тихом стоне, глухом, выпущенным на полувыдохе, когда рот лиса касается его плеча, когда кожу опаляет жар, когда становится совершенно невыносимо. после этот след будет долго напоминать о том, что происходило между ними здесь, на этой кухне, в домике что стоит вдалеке от людей, но киеми думать хочется только об ацуму и о том, как любовь-страсть-желание смешиваются между собой и становятся бомбой замедленного действия.

— ацуму, — он выдыхает это, когда ерзает едва заметно, потому что пальцы на бедрах заставляют мурашки бегать, а самого человека — сгорать. и пальцами он скользит по чужому телу, старается накрыть чужой пах, вжать в себя, ощутить его хотя бы так, если пока нельзя иначе. и только запоздало мозг срабатывает тем, что стоит предупредить, ведь ,— только я до тебя ни с кем не спал. учти это., — и уши, кажется, краснеют у кончиков, когда он переходит лаской на хвост — гладит против шерсти, подбирается все ближе к бедрам, дышит судорожно и

если бы сейчас полыхал весь мир, проваливаясь в тартарары, то киеми было бы плевать. потому что в ацуму он утонут и, кажется, решил больше не всплывать.

[icon]https://i.imgur.com/YO2uC7h.png[/icon]

+1


Вы здесь » ex libris » альтернатива » LOSTONYOU;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно