ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » кровью цветёт яблонный сад [slavic folklore au]


кровью цветёт яблонный сад [slavic folklore au]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[html]
<div class="episodebox"><div class="epizodecont">

<span class="cita">Nelyubov' · Shortparis</span>

<span class="data">навь & явь</span>

<div class="episodepic"><img src="https://i.imgur.com/DW9NoA5.jpg">
</div>

<p>
Кровью цветёт яблонный сад
<span>
</span></p>
</div>

<center>Подобно тому, как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего. </center>

</div>[/html]

[status]цветы зла[/status][icon]https://i.imgur.com/tFSgwZr.jpg[/icon][lz]<a class="lzname">Див</a><div class="fandom">slavic folklore</div><div class="info"><center>Смерть - это высшая форма любви.</center></div>[/lz]

+2

2

пелагея - тропы
- Здесь слишком яркий свет.
- Здесь нельзя разговаривать.
Читальный зал почти пустой: пара человек, нахохлившихся над своими книгами. Она, переступает с ноги на ногу, как галка, у библиотекарской стойки в ожидании, и кто-то еще за ней, ладонь на стопке книжек. Окна, где им и положено быть – по левую руку от столов, свет запутывается в кружевном, палевом от времени тюле, падает на столы наискось. Ничего яркого она не замечает. Заправляет прядь у виска за ухо, глядит наискось. Под чужой ладонью красно-черный «Жестяной барабан» и что-то еще.
Он еще долго не придет. Он всегда уходит надолго. Она набирает воздуха:
- Грасс?
- Грасс.
- Бедный Оскар.
- Вы считаете?
Улыбается в себя и опускает взгляд. Смутилась.
- У вас красивая шляпа.
Она оборачивается и смотрит в упор. Милое лицо. У них у всех милые.
- Спасибо.
- А что вы…
Вместо ответа пододвигает ребром ладони к нему свой экземпляр.
Книга о драконе, который стал светом. Она ничего не поняла. Бросила вникать на пятой странице. Выжидала положенный хорошим тоном срок. Перебирала слова, как брюлики, читала через строчку диагонально, как по ступенькам – пам-пам-пам – ух – вниз – свое собственное. Она так делала раньше. Покупала отрез маасдама, тонкую его пластину клала на книжную страницу. Из бойниц сырных дыр ударяли слова. Собственные. Она потом эти книги, отжав с них смысл, сжигала. Евреи вот хоронят важные книги, закапывают, а она их сжигала.
Эту нельзя сжечь. Она починила ей форзац и подклеила растрепавшиеся углы.

Они познакомились в католическом соборе на Вознесение.
Случайно.
Дружеский полутайный экуменический вечер патера и батюшки ее прихода.
Он играл на органе. Она вместе с хором исполнила несколько церковных гимнов и простодушных народных песен. Сбиваясь, потому что он слишком пристально на нее смотрел – промеж остальных девушек. Так пристально и непонятно, что в горле пересыхало от смутной тревоги, и вся она была как на ладони со своим дрожащим, вспархивающим к сводам сопрано.
Потом она пришла в библиотеку за книжками.
Тоже случайно.

Первый раз он ее коснулся, вытирая со щеки слезу, которая родилась от его же жестоких слов.

- Вы похожи на египетскую кошку. У вас есть домашние животные?
Она поправляет шляпу.
У них нет домашних животных. Она догадывается, что нельзя.
У них установились странные отношения. Он не мог напрямую навредить ей, но она безмерно его раздражала, как возникшая на самом видном месте бородавка. Бородавка, которой тысяча лет.
Возможно, он просто смирился.
Возможно – ей нравилось думать так – он увидел, что она безвредна.
Но были негласные правила.
Один раз он испек ей пирог. Оставил на столе, затянутом мукой, так, чтобы она непременно заметила. Она расплакалась от удивления, когда заметила. Пирог был мясной: вкусный, нежный, влажный и чуть сладковатый. На зубах резинилась какая-то жилка, и она потянула ее на свет. Крысиный хвост.
Это было как раз после того, как однажды она завела крысок и назвала их: Либуше, Кази и Тэта. Все они были ручные. Кази очень любила творог и всегда в ответ довольно поскрипывала зубками, как кошка мурлычет. Либуше и Тэта любили спать, свернувшись в клубок. «Смотри, – говорила она и гладила их шершавые спинки, – смотри, они могут обнимать тебя, как я не могу».
Она догадывалась, что может последовать. Все рядом с ним носило печать смерти. И особенно…

Она вздрагивает от неожиданности, когда рядом с рукой шлепается книга в черном переплете. Он возвращается из архивов так тихо.
- Если вы сдаете книгу и уже уходите, мы могли бы обсудить Грасса в кофейне неподалеку. Истории должны жить. На улице так солнечно, не портите глаза в этом царстве мертвых слов.
Мужчина говорит и снимает со своей стопки «Барабан» в ответ на протянутую в требовании руку библиотекаря. Остается вторая книга, которую она не могла до этого разглядеть. «Пианистка» Елинек.
Она спросит Дива позже и не удивится, если в его формуляре окажутся де Сад и книги по гинекологии.
Либуше, Кази, Тэта и мужчина с милым лицом.
Глядит Диву в глаза, и в горле пересыхает от смутной тревоги.
- Спасибо, но я еще почитаю здесь.

Троица. В кофейне неподалеку. Двое мужчин и одна женщина. Обсуждали последние новости, смеялись. Дочку депутата нашли в притоне. Актер скрывает ребенка от первого брака. Этот с кудрями умрет в субботу. Из библиотеки который. С ним точно что-то не так, вы тоже это чувствуете. При нем лампочки взрываются. На нем печать дьявола. Он должен умереть в субботу, вы поняли.
Она сидела к ним спиной и ощущала, как спина деревенеет. Как выходит воздух из легких и как те заполняются чем-то темным, ей не свойственным. Ее испуг по сравнению с его леденящим бешенством просто рассыпался. Она едва удержалась в своих границах, книжный лист, продавленный большим пальцем, от напряжения оторвался у основания и вильнул на пол.
Идеальное преступление. Никакой связи. Топор что ли прихватить?..
Обложка книги белая: воздух, свобода, чистота.
Кофейный стаканчик красный: полнота, огонь, здоровье, свадебное платье.
Стены кофейни синие: защита, вода, душевное спокойствие.
Она медленно выпустила темноту из легких, вдохнула и выдохнула.
«Лампочки взрываются». Старая проводка, вот и все.
Она наклонилась и подобрала лист.

Он выкинул ее в конце. В каком-то грязном тупике, дождь заливал кудри, они, отяжелевшие, плетьми легли на плечи.
На каждой из трех стен висело тело, разделанное по-своему. С одного была содрана кожа так, что определить пол было невозможно. Напротив висело тело толстой женщины, обугленное до черноты. На третьей стене – мужчина, чьи руки и ноги были отрезаны в местах сгибов и соединены цепью. Выглядело это как марионетка с чересчур длинным телом.
Над каждым из трупов потеками алела буква.
Д.
И.
В.
Она развернулась и побежала.

Она ждет, пока мужчина с милым лицом уйдет, и поддевает пальцем книгу в черной обложке, пока Див вычеркивает из ее формуляра историю о драконе.
- Почему вы хотите, чтобы я это прочла?

[icon]https://i.imgur.com/ihgwxSL.jpg[/icon][nick]zimzerla[/nick][status]благоглупость[/status][lz]<a class="lzname">Зоря</a><div class="fandom">slavic folklore</div><div class="info">"Ах, непослушное глупое чудо", <br> - я слышу это каждую ночь.<br> "Кому показать-то тебя, Иуда? <br>Кому ты можешь помочь?"</div>[/lz][sign].[/sign]

Отредактировано Aphrodite (28.03.22 20:31:23)

+2

3

Master of Death · Peter Gundry
Тридцать первого августа лето склоняет голову в поражении перед осенью. Умирает.
Каждый год рождаются люди и каждый год кто-то из них умирает.
Каждый первых вздох уравновешивается последним выдохом.
Каждое счастье - болью.
Каждая влюбленность - разбитым сердцем.
Каждая победа дарит кому-то проигрыш.
А проигрыш убивает веру.
Вечность танцуют свой вальс Жизнь и Смерть подобно бесконечному танцу Солнца с Луною.
Жизнь скоротечна: обгорает словно свеча, иногда не сгорая дотла.
Вечность же предстает пред бытием с лицом Смерти.
Жизнь в описание есть лишь плеяда страданий, сомнений, алчности, глупости, уныния с жертвенностью. Смерть благодушно встречает покоем.
Интересно, так почему же глупые люди так сильно цепляются за ту, что приносит лишь боль? Что надеются в ней отыскать? Зачем? И почему так сильно боятся той, кто любит, пожалуй, их более всех? Перед нею не надо хвалиться, храбриться, не нужны доказательства, подвиги, она рада им всем - до единого, всех укрывает одеялом из пыли космической, частью которого им стать суждено. Вечный волшебный сон, что сияет близкими звездами - лишь согласись и прими дар из костлявых рук белоснежных.
- Свет, - поднимает глаза, выжидает продолжение фразы. Молчит. Время идет, понимает по звуку часов, что звучат оглушительно громко в зале пустом. - Свет, - требовательно, чуть возмущенно. Ждет. - Над тем стеллажом, - не выдерживает женщина в забавном красном берете.
- Над вашей Донцовой? Посмотрю, - разгадка. Каждый день на репитативе забава: свет или Свет. Потому что имя мирское его в реалиях этих на контрасте с глазами - Свет. - Не забудьте принести с собой и Устинову. Три книги. Время подходит, - как и ее. Знает. Красный берет совсем скоро пропитается кровью. Интересно, успеет ли дочитать то, что едва только попало к ней в руки? Хотя разницы нет никакой. Красный берет пропитается кровью.
- Мне нужна книжка… такая, знаете, с зеленой обложкой, - сбивчиво, быстро, отрывками. - Ну, нам задали в школе… А автора забыла. Знаю, что…, - силится вспомнить, но сознание как на нелинованной - пусто. - Она то ли про войну, то ли про любовь, а может и вместе…, - глупость заразна словно чума. - Там еще что-то про небо, кажется… Знаете?
- Третья секция, первый стеллаж, вторая полка сверху, автор - Толстой, - пауза. - Хорошо, ждите меня, сам принесу, - скрывается в лабиринте книжных рядов, чтобы после вернуться с искомым.
- Это возмутительно! Что значит - я не могу есть здесь свой торт? Где ваше начальство? Я требую немедл…, - истеричность задушена холодной белой рукой.
- Не кричите. Нельзя. И торт ваш тоже - нельзя, - приговором звучит каждое слово. Бунт слишком быстро подавлен. Здесь крикам не место. Несогласные будут гореть.
- И вот я дочитал, и это просто стыд! Нет, ну ты представляешь? Убийца - дворецкий. Тьфу, графоманство! - удар по столу пыль поднимает.
- Вы.
Библиотека похожа на кладбище, где тихо и мирно, а на обложках словно на камне могильном в вечности высечены имена тех, кто ушел и тех, кто скоро уйдет, и лишь ныне живые разглядывают записи прошлого.
- Драконы жили когда-то, - утверждение. Он знает. Не верит, а знает, как знает, что после зимы наступает весна, из-за которой противно так утопают туфли в грязи. Ему по душе больше осень с холодным дыханием, что подавляет буйность летних цветов, убирает слепящее солнце и позволяет снова дышать в городе этом. - А вы фальшивите сильно в последнее время, - в глазах его нет интереса, лишь застывшее время, что течет своим ходом мимо него. - Причина? - вежливость. Пальцы по дереву - тук-тук-тук - в такт часам. Только время идет и на каждое “тук” - секунда проходит, а его “тук” в звучании застревает во времени без движения и на репите словно на заевшей пластинке.
Время не властно над смертью.
- Угоститесь? - протягивает красное спелое яблоко, последний летний подарок от той, что приходила сюда по четвергам аккурат к девяти и была здесь задолго до того, как рожден он был сам в тот момент, когда зарей было тронуто небо ночное. “Фауст” - последняя запись в ее формуляре, который он заберет с собой, когда погаснут огни библиотечного зала. Он всегда забирает с собой тех, кто пришелся по нраву, сжигая оставшихся на заднем дворе - формуляры.
Улыбка скользит по лицу мимолетно и гаснет в преломлении света. Ее сон будет вечно-волшебным.
- „Я боюсь всех, кто хочет обратить меня в свою веру.“, - на вопрос “почему” отвечает цитатой. Поймет ли? Не суть. В жизни нет смысла, а в вере - подавно. Драконы куда более реальны, чем тот, что сидит наверху. - Почему не были в воскресение в церкви? И угощайтесь, - красное спелое яблоко в ее теплых руках. Теплых. Его руки сродни стуже февральской: прикосновения кусаются холодом в глубоком градусе минус. Яблоко пахнет августом, что сгорает в последних часах перед осенью. Яблоко чуть слышно пахнет гнильцой, видно, где-то внутри уже червоточина нутро проедает, пусть внешне все и прекрасно.
- Милочка, ну-ка, подвинься! - гнев прорывается в паузу двух. - Молодой человек! Вы вообще за книгами следите, нет?! Мой ребенок принес это из вашей библиотеки! - трясет перед ним экземпляром. - Или вы тут только пустые разговоры ведете с этими… вот с такими вот? - чертит в воздухе фигуры, пытаясь описать то, что не способна в слова облачить. - Мы религиозные люди, православные, мой мальчик не будет читать эту дьявольскую писанину про какого-то ребенка из чулана! Вы постыдились бы вообще это иметь у вас! Я жалобу напишу в органы, так и знайте! - и также стремительно покидает их.
Он берет книгу в руки, осторожно листает страницы и режет одной их них указательный до крови.
Капля крови на подушечке проступает несмело. Кровь как будто не течет по его венам. В глазах на короткий момент как будто вспыхивает что-то.
- Вы никогда не задумывались откуда пришла идея марионеток? - вопрос выбивающийся из диалога в стенах библиотеки, вопрос имеющий смысл вне ее, вопрос абстрактный, вопрос имеющий смысл. - А вам нравятся…, - слизывает каплю крови. - Марионетки?

[status]цветы зла[/status][icon]https://i.imgur.com/cDUJpDw.png[/icon][lz]<a class="lzname">Свет</a><div class="fandom">slavic folklore</div><div class="info"><center>Смерть - это высшая форма любви.</center></div>[/lz]

+1

4

— А вы фальшивите сильно в последнее время.
- А вы в последнее время часто приходите.
Указательный и средний касаются губ – если бы только можно было вернуть назад. Она смеется своей откровенности и провожает взглядом мальчугана на материнской привязи. Тот руку тянет за отнятой книжкой про волшебство. Она разыщет его позже и расскажет ему сказку.
Настоящую сказку, не выдуманную.
Не запечатанную в оковы типографской краски.
Читать ей не особенно нравится. Читать – это сидеть сложив ручки на коленках и соглашаться. Вот что такое читать.
Любая хорошая история ценна тем, что в нее можно вмешаться. Продолжить по-своему сюжет, о котором догадываешься, что ни к чему хорошему там не придется. Если стало грустно. Или страшно.
Ей нравится бродить. Гладить шершавые стены домов ладонью, уносить с собой их припыленное твердобокое тепло. Дописывать к уже существующим надписям свое. Раскидывать руки под ветер, словно птица. В прошлый вторник она купила на уделке льняное платье и дошла в нем до Витебского. Платье по пути как-то незаметно вросло в кожу. Вокзал был пуст и пах зноем. Солнце вытянутыми прямоугольниками ложилось через решетки в пол.
Машинист скучал, свесив локоть в окно. Она дошла до конца, до обрыва мира, до конца платформы. На обрыве мира можно балансировать. Можно столкнуть тебя или целовать тебя. Можно играть, будто ты уедешь в Гданьск навсегда или что она вернулась навсегда после разлуки. Можно играть, что вы вышли из вагона покурить и ужаснуться пустоте.
Больше всего ей нравится играть.
Играть можно во что угодно, если есть «ты».
Она была одна, торчала на платформе и иногда что-то восклицала сама себе, пока какая-то тетка не прогнала ее, приняв за ребенка.

Во время проповеди она не присела на лавку для хористов, а пробралась сквозь толпу к нему и встала рядом. На волосах - белый платок с широкими кистями на тонких нитях. В нем она становилась похожа на медсестру военных времён и нравилась себе. Облагораживал платок.
Она склонила к нему голову, несколько кистей опустились на его плечо. Она убрала их.
- Вы снова пришли, - с напускным укором. Не забыл ли он, что это не его церковь.
Или единственная из его возможных?
«Вы снова фальшивили».
Она помолчала. Преклонила голову, когда батюшка ее прихода осенил паству крёстным знамением. Сказала, не отрывая взгляда от амвона:
- У вас глаза как у Спасителя. Но не того, что на иконостасе или нерукотворного. А того, что распят у канунника. Где панихиды служат.
Не оступиться бы в эти глаза.
Балансировать на обрыве.
- В послании Коринфянам... – Длинная борода батюшки полностью белая, как у Мороза, весь он был округлый и рыхлый. И украшенный торжественно -  как пасхальное яичко. - …Павел пишет: «смерть! где твое жало?» Вот так, возлюбленные, смерть не властна над временем…
Она повернула голову и посмотрела на Дива.
Зажмурила глаза: мимо пробегал солнечный зайчик. Она тихонько приподняла кулак и разжала его – зайчик прыгнул внутрь.
Про запас.
Опустила сжатую ладонь между ними. Секундное касание, кожа к коже. Холодная.
- Вы совсем замёрзли, - заметила она. Спустила со своих плеч шерстяную шаль и накинула на его. – Простудитесь ещё. Плохо у нас топят, это верно. Пойду я, скоро ектения.
Шмыгнула покрасневшим носом, прощательно коснулась плеча и ушла на хоры.

Зоря яблоку рада. Безо всякого смысла и без притворства. Обнимает его ладонями, прижимает гадательно к губам, знакомится. Вдыхает запах. Особый, землистый, обласканности солнцем и напоенности ветром. Магазинные так никогда не пахнут.
Штучности запах.
Она вытаскивает из холщовой сумки маленький ножик на брелоке ключей и делает два надреза у основания. Проворачивает яблоко и разламывает на половины. Протягивает вторую обратно дарителю.
Одно на двоих. Так раньше гадали на Святки. Яблоко криво разрезанное – муж будет упрямый. Ровное с обеих сторон – добрый и щедрый. Червивое – болен или пьяница.
Яблоко с прожилками червоточин. Неровно разломанное.
Зоря смеется.
- Смотрите. Это даже хорошо: значит, что оно живое. Редкость.
Дар.
Она кусает украдкой, чтобы яблоку в библиотеке не возмутились. Шарит в холщовой сумке:
- У меня тоже для вас кое-что есть.

Аигел – оно выделяло тепло

Лучина упала в него и жгла, и жгла, и жгла, и жгла, и жгла.

Тебе кажется: все это уже было. Их трое, ты один. Слишком изящен, чтобы не положить тебя под язык.
Так сильно воняет кровью, что ему сложно сосредоточиться на чем-то еще.
Женщина что-то говорит, пока ты сгибаешься пополам от ботинка одного из мужчин под ребра. Наклоняется к тебе и говорит, запрокидывает за волосы твою голову.
Пульсирующая в венах кровь. Его красное пальто. С твоих влажных от дождя волос срывается красная капель.
Ты красив, дионисийски красив с этими влажными кудрями и кривым разрезом ухмыляющегося рта, разметавшийся своим пальто на грязном, замешанном лужами асфальте, как на жертвеннике, побежденный и приколотый к нему грубой человеческой реальностью, как бабочка траурница.
Он многое отдал бы, чтобы быть сейчас той женщиной.
Он ждет.
Он хочет подтверждения.
И все живое подле тебя будет деформировано, сломано, скручено, взорвано. Необратимо. И. Восхитительно. Весело.
Он знает: все это уже было. Бесчисленное множество раз – здесь и там.
И бесполезно.
Мужчины держат тебя, пока женщина начинает безыскусно душить. For fuck's sake, не собирается же она пририсовывать этой картине глазки.
Возможно, он не нуждается в подтверждении.
Когда времени мало, не приходит настоящее удовлетворение. Он тушит их легко, как свечки тушат, опустив в воду: гибким росчерком вспарывает одному из них живот, а голова второго трескается и ломается с влажным хрустом под его руками.
Грубо, пусто, без природного вдохновения. Не изящно.
Он оборачивает вокруг шеи женщины ремень и обхватывает концы руками, оттягивая, приподнимая, давит на поясницу подошвой ботинка. Ты все еще подмят ею, впиваешься взглядом в ее зрачки. Она хрипит, пытается вырваться из его хватки, царапает ремень, ломая ногти, но только беспомощно дергается, как каракатица. Смотри, она хотела сделать это с тобой.
Смотри, как ей с тобой сейчас хорошо. Какая спрессованность жизни в одном мгновении.
Ее шейные позвонки хрустят, и голова неестественно откидывается назад.
Он смотрит тебе в глаза безотрывно и наконец видит в них то, чего так долго ждал.
Завороженность.
Он откидывает обмякшую бесполезную тушу сапогом вбок, перекладывает ремень в левую и протягивает тебе руку:
- Свет. Или, лучше, Смерть?

[icon]https://i.imgur.com/OadZ8kO.jpg[/icon][nick]Halla[/nick][lz]<a class="lzname">Хала</a><div class="fandom">slavic folklore</div><div class="info"> В роднике ваших глаз <br>и виселица,<br> и висельник, <br>и веревка.</div>[/lz]

Отредактировано Aphrodite (27.03.22 23:50:11)

+1

5

Sociopath
Это была суббота.
Один из дней календарных, что теряется в жизни как и прочие, пролетает незаметно и забывается. Жизнь проходит быстро. Рождение, детство, юношество, встречи и расставания - все стирается, растворяется, тонет в песках времени, ведь память человеческая так коротка.
Это была суббота.
Один из дней, когда он играл в церкви. Тогда шел дождь. Облака висели низко, а северный ветер стучал по витражным стеклам, заставляя вздрагивать тех, кто скрылся от ненастья и нашел пристанища в месте святом. Люди внутри: как осколки этих самых витражных - разные, но чаще всего - серые и пыльные, ищущие того, кто способен отмыть их, кто способен очистить, кто способен обещать невыполнимое.
Свет всегда смотрел на витражные стекла долго, задаваясь вопросом - был ли кто из них в действительности? Драконы некогда существовали, он это знает, а они? Те, кто запечатлен на полотнах и в камне, те, чьи слова записаны и являются откровением для множества душ на земле? Не знает.
Церковь подобна библиотеке - здесь мертвые везде и те, кто пытаются найти спасение, тоже будут мертвы.
Существует ли что то после их жизни? Смерть. А за ней лишь вечный покой.
Эту троицу он почувствовал сразу: взгляд мутно-тяжелый, страхом окутаны, словно паутиной, что держит цепями и каким-то безумным фанатичным экстазом - еретики. Они в эту погоду прячутся от ненастья, прячутся от того, что червоточит внутри, ищут спасенья, но лишь больше увязают по горло в грязи.
Он играет. Орган вместе с дождем в этот день - все слишком тревожно для тех, у кого душа не на месте.
Она подходит к нему, женщина из троицы проклятой, хоть святые кругом, осторожно касается:
- Простите, а что вы играли?
И где то под сводом взрывается лампочка.
От нее пахнет смертью. От нее пахнет ненавистью. От нее пахнет гнилью и мерзостью.
Смерть - многолика и на вкус тоже - разная. Он знает, она не едина, она тоже меняется. Для тех, кто достоин, тот с ней потанцует последний свой танец красивый, а других же заберет костлявое страшное чудище, что утянет на дно, где ни один из тех, кому в поклонение храмы воздвигнуты, не сможет найти.
- Чего вы боитесь?
- Вас.
- Не стоит.
- Но вам бы стоило бояться меня, нас, и того места, где вы сейчас находитесь. Знаете, Бог видит, все видит. Он Вас покарает.
Свет пожимает плечами. Он был задолго до них, он будет и после. Она боится не его, а себя, она боится, что тот, коего чтит так и не сможет принять, забудет, смолчит, не спасет.
- “Не ускоряйте смерти заблуждениями вашей жизни и не привлекайте к себе погибели делами рук ваших”.
Деревянная дверь с оглушительным грохотом закрывается. Ушли. Свет переводит взгляд на настоятеля, пламя свечей играет в очках половинках, этому старцу известно куда больше, чем могло б показаться. Кивок. Свет снова играет.
///
- Как вы думаете, что появилось раньше? Жизнь или Смерть?
Он смотрит на яблоко, что разрезано надвое. Он видит себя. Смерть в нем как червоточина эта - она с ним едина, она есть нутро его.
- И я был задолго до вас. Просто вы меня не замечали. И вы только поете? Или же и танцуете?
Он хочет станцевать с нею вальс.
Часы пробивают шесть. Время закрывать библиотеку. Формуляр греет нагрудный карман.
///
Ее шаль расположилась в его квартире на кресле. Единственное светлое пятно. В этом месте все словно бы - зависло. Даже пыль не оседает на поверхности шкафов. Время течет совершенно иначе. Здесь нет даже часов. Он просто знает, когда пора выходить, когда просыпаться или вновь засыпать. Он не чувствует жизни,  почти что не ест, а потому весь прозрачный, тонкий, бледный и угловатый. Скелет обтянутый кожей и сверху белой рубашкой и черным пальто.
— У вас глаза как у Спасителя, - слышит ее голос в голове, когда смотрит на зеркало в ванной. В отражении - нет человека, в его глазах нет ни спасения, ни правды, ни веры, ни обещания, лишь скука вселенная, лишь холод и отрешение. Он прислоняется лбом к зеркальной глади - его дыхание не оставляет на ней следов.
Она любит обманываться. Поэтому и библиотека, и церковь, и эти странные сравнения. Она любит обманываться, поэтому видит в нем человека, который может замерзнуть, хотя самое его дыхание - безжизненное, хотя стук его сердца - лишь формальность, потому что кровь внутри тоже застывшая, медленная, и солнечные зайчики обходят его стороной, потому что поглощаются тьмой.
Он складывает шаль аккуратно в бумажный пакет, чтобы отдать как-нибудь. Но почему-то шаль эта больше пределы квартиры его не покидает. Пленница. Узница места, где время остановило свой ход.
///
Свет чувствует их взгляд, когда закрывает двери библиотеки. Он слышит набат их сердца, что червоточит внутри каждого из троих. В воздухе - страх. Но не его. Он ничего не боится. Он не умеет бояться. Сегодня он оставляет старый портфель на столе, в котором два формуляра и Гёте, проверяет закрыты ли окна и напоминает себе, что нужно будет вынести растения на другой конец зала, ибо слишком быстро вянут они рядом с ним.
Он бы мог вызывать такси, но зачем? Они все равно найдут его, они слишком хотят, он не сопротивляется, лишь уводит куда-то мелкими улицами подальше от главных дорог и света уличных фонарей и вывесок ярких. Туда, где их никто не увидит, не услышит и не найдет.
У вас глаза как у Спасителя.
На лице проступает улыбка, обнажая ровные белые зубы, что залиты кровью.
Иуда нашел себя в троице. Иуда тоже хотел быть увиденным, значимым, он тоже хотел быть Иисусом, но был лишь человеком.
Свет не чувствует боли, когда подобно Спасителю распят на грязном асфальте, а острые женские ногти впиваются в горло. Она тоже хочет быть значимой, она тоже делает это, чтобы, наконец, получить хоть долю внимания того, за которым гоняется годы, но кто слишком глух к просьбам с мольбами. Свет знает таких: они все с чего-то решили, что через жертву подобно Адаму они смогут увидеть Его.
“Интересно, я могу умереть?”.
Лицо залито кровью и слезами небесными, что бьются об землю.
Он лежит на асфальте и не чувствует ровном счетом ни-че-го. Но когда на язык попадает горячая кровь, то впервые как будто глаза открывает. Он чувствует в смерти свою жизнь.
- Кто вы? - не встает, не берется за руку, он кровь лишь смакует горячую. Она будоражит, она заставляет внутри сердце работать, будто есть оно у него. Он слышит чужое дыхание - все еще слышит - рваное, медленное, но жизнью отмечен каждый почти что последний вздох-выдох. Встает. На руку не смотрит. Идет сам туда, где теплится еще что-то внутри человека, что недавно решил поиграть сам в Творца. - Он жив. Закончишь? - предложение. Ей бы он хотел предложить станцевать, ему - лишь закончить то, что начато. Свет в нутро человека опускает ладонь, погружаясь во плоть: нравится-нравится-нравится-нравится-нравится. - Подойди, - тихий приказ, он увлечен тем, что видит. Последние мгновения жизни это всегда так красиво. Лицо человека, что спас его ему не знакомо (хотя можно ли назвать спасением произошедшее? Ведь его никто не просил), но у Света сейчас перед глазами все светом играет: -  “Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое – братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга”. Они нашли то, что искали. А вы что искали? - его пальцы скользят по лицу незнакомца, украшая красным цветом белизну полотна. - Так лучше. Иначе Вы совсем безобразны. И он, - руку задерживает на лице незнакомца, но взглядом уже смотрит на то, что обуяно страхом там, на асфальте, в грязи. - Все еще дышит.

[status]цветы зла[/status][icon]https://i.imgur.com/cDUJpDw.png[/icon][lz]<a class="lzname">Свет</a><div class="fandom">slavic folklore</div><div class="info"><center>Смерть - это высшая форма любви.</center></div>[/lz]

+1


Вы здесь » ex libris » альтернатива » кровью цветёт яблонный сад [slavic folklore au]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно