ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » альтернатива » Исповедую [the Gray House]


Исповедую [the Gray House]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[icon]https://i.imgur.com/EuKxAwS.jpg[/icon][nick]Macedonian[/nick][status]никаких чудес[/status][sign] и ад по сторонам, и точно такой впереди.
а потом наконец дошло, что он внутри.
[/sign][lz]<a class="lzname">Македонский</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">а потом случилось 20 рассветов, 31 закат. я обернулся, и за спиной обнаружил ад.</div>[/lz]

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>Confíteor, quia peccávi nimis cogitatióne, verbo et ópere</span>

    <span class="episodecita">Человек человеку Волк.</span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/XlJd94l.gif">
</div>

<div class="players3"><span>
     Волк, Македонский
</span></div>

<p>
Добрые поступки порождают добрые чудеса. Шантажом и преследованием тоже можно сковать чудо, да такое, что за всю жизнь не отмолить. </p>

<div class="data3"><span>
    Дом, в котором... / до, во время и после гибели Волка
</span></div></div></div>[/html]

Отредактировано Brendan (30.01.22 20:17:34)

+7

2

звук его шагов привычно скрадывает влажная от вечерней росы трава. волк прыгуче тянется по коридору, наслаждаясь редкой пустотой разрисованных углов, боковым зрением читает новости. к одной, особенной, приближается в два широких шага, принюхивается. пальцем поддевает краску, пробует на вкус. улыбается. вытаскивает из кармана чёрный маркер, оставляет правее и выше аккуратный след лапы. двигается дальше.

времени у него не так много. столовая скоро выпустит полчища сытых пленников, и в гомоне их голосов запах чуда снова собьётся в испуганный ком. разве может он, разве можно ему допустить такое, когда тонкая призрачная нить уже пульсирует в его напряжённых лапах?

меловая четвёрка выглядит чуть понуро. волк подмигивает ей, предлагая наслаждаться моментом, и входит в пустую комнату. без своих обитателей она кажется непозволительно маленькой, но где-то за спинкой кровати угадывается межмирный карман. не обращая на него ни малейшего внимания, волк сбрасывает кроссовки с непринуждённой небрежностью, но так, чтобы никому не могли помешать.

в логове чумных дохляков никогда ничего не валяется на полу. и не тикает. кроме башен состайников, но этого можно миролюбиво не замечать; всё равно с башнями лорда не потягаться никому из них. завидовать тоже не стоит, там во рву такое водится, что не нужны и даром магриттовы пиренеи.

в дарах волк разбирается, как никто другой.

никогда не считал себя жадным, а оказалось — вот, сучья звериная ипостась забирает своё. так легко оказалось привыкнуть, что избитые заусенцами руки ночами крадут его боль. лишь после этого можно, перевернувшись, вздохнуть и забыться очередным ярким сном. там он крепко стоит на четырёх сильных лапах, довольно метёт хвостом и ничего не помнит о том, что бывает, когда весь позвоночник ржавыми иглами прошит насквозь.

он играючи подхватывает гитару, усаживается на общую кровать-конструктор и на пробу перебирает струны, подыскивая слова. минутная стрелка против идёт часовой, он чует без циферблата, но здесь торопиться уже нельзя. он вспоминает все песни, которые только ему известны, о крови и о драконах, но здесь не подходит, увы, ни одна. делает ставку на классику: когда ничего не работает, остаётся кашмир.

голос у него ниже, чем нужно, зато неплохо хрипит. остальное сделают руки и в горле спрятанный до поры звучный вой. на середине песни плотность воздуха в комнате меняется. он готов поклясться, что слышит шорох, какой бывает от неловких крыльев, если их обладатель пытается не ворочаться беспокойно в углу пещеры... или, положим, в удобном кармане.

волк поёт, может быть, не слишком-то хорошо, зато среди рассказчиков ему нет равных. в двух шагах от него на полу расставлен капкан из чистого золота, который голодно скалится в предвкушении визита чешуйчатой лапы.

сталь послушно звенит под его рукой, волк самозабвенно покачивает головой и для верности закрывает глаза, чтобы не бросить даже случайный взгляд в ту сторону, откуда к нему робко подползает бесплотный туман. его мало чем можно увлечь и почти невозможно поймать: нужно точно знать, кого именно и на какую приманку ждать.

let me take you there, — едва слышно заканчивает волк и заглушает ладонью подрагивающие от волнения струны, — тебе нравятся корабли, македонский? я знаю один. могу тебя отвести.[icon]https://i.imgur.com/jXqrr9p.jpg[/icon][nick]Wolf[/nick][status]я надену звериную маску[/status][lz]<a class="lzname">Волк</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">и на крышу сбегу, догоняя рассвет. солнечный свет к нам когда-то был ласков</div>[/lz][sign] ты это помнишь?
я, кажется,
нет
[/sign]

Отредактировано Robb Stark (03.02.22 06:06:23)

+5

3

[icon]https://i.imgur.com/EuKxAwS.jpg[/icon][nick]Macedonian[/nick][status]никаких чудес[/status][sign]
и ад по сторонам, и точно такой впереди.
а потом наконец дошло, что он внутри.

[/sign][lz]<a class="lzname">Македонский</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">а потом случилось 20 рассветов, 31 закат. я обернулся, и за спиной обнаружил ад.</div>[/lz]Македонскому нравится Дом. Нравится Четвертая. Нравятся заведенные для него Сфинксом порядки.
В них удобно прятаться, представлять, что тебя и нет вовсе.
Полотнища солнечного света на изрисованных стенах изломаны подоконниками и дверными пролетами, целуют руки и щеки. Везде, куда они достают, нагло и невозбранно расцветают искры-веснушки, веснушки-пятна, веснушки-чешуйки.
Он заваривает чай, и глаза у него цвета чайного, нечаянного, неангельского. Уже не отчаянного.

Он не вспоминает, просто наслаждается.
Прячет счастье в уголки губ, а сами губы, бесстыдно кривящиеся, закрывает воротом свитера, закусывает изнутри до болезненной чувствительности. Боится, как бы кто не заметил, не спросил о его радости. Но они не спрашивают. Они все понимают. Здесь вообще не принято задавать слишком много вопросов, и за это Македонский особенно благодарен.

Он проскакивает обед, меняет на отголосок генеральной уборки и жаркую тишину. Перестилает общую кровать, вытряхивает крошки с простыней. Находит под подушкой запрятанный Табаки бутерброд и возвращает его на тумбочку, немного с краю от остальных. Еду не выбрасывают. В чужие логова не лезут.
Мораторий на мародерство не распространяется только на Нанетту, чье гнездо на шкафу безжалостно избавлено от помета и перестелено свежими газетами. Сокровища птичьи водворяются на место: три бусины, бахрома спутанных шерстяных ниток и гнутая ложка. С верхотуры Македонский спускается в пыли и перьях.

Отдыхать жмется к откосу окна, серая стена холодит плечо и щеку, он толкает пальцы в прохладу стекла. На двор смотреть больно, отлитый из жаркого летнего золота, он когтит по глазам, заставляет щуриться. За забором начинается Великое Ничто, — на самом деле нет, но ему бы хотелось; это лучше, чем то, что по правде осталось в Наружности. Он запрещает себе думать, вцарапывает страх в кожу вокруг ногтя большого пальца.

Была бы она ровная, гладкая, идеальная, ничего бы не случилось. Но она (он) с шероховатостями и несовершенствами. За одно такое несовершенство ноготь и цепляется, входит как в бумагу. Македонский пытается выкусить вздыбившийся заусенец, но тот упрямее.
Стыдно. Стыдно и страшно — кровь привлекает внимание. Пальцы холодеют, ноготь большого вцарапывает нервозность в фалангу безымянного. Ему бы раствориться совсем, в тенях или в этих болезненно-ярких полотнищах, слиться со стенами, перестать существовать и быть кому-то нужным. Он вспоминает, как чужие требы отзываются у него за грудиной тяжким гарпуном, тянут непререкаемым императивом, заставляют действовать, и немедленно, — и снова закусывает щеку изнутри. Не хотел же думать, теперь должен быть наказан.
Здесь, в Четвертой, требы особенные, здесь он им рад. Он сводит себя до функции, до доброты и полезности, и так намного проще. Состайники позволяют ему прятаться — равно в углах и делах. Чтобы остаться здесь, с ними, он готов на все и даже больше. Готов на ничего наперекор своей природе, — разве что крошечные искорки-веснушки чудес контрабандой пронесенные в фоссетские лордовы сны, разве что незаметные похищения горбачиных горестей, разве что тряпичный намордник на оскале волчьей боли.

Просто естественные совпадения. Здесь нет чудес кроме тех, что дарит Дом.

Все меньше остается тревоги, все меньше между холодом кладки и жаром солнца остается самого Македонского. Руки напросвет полыхают от белого к алому, горят, словно сами светятся. Он плотнее закутывается в свитер, чтобы никто не догадался, что за ребрами сияет даже ярче.

Раньше срока возвращается Волк. Он несет на себе коридорный дух дальних странствий, тянет некрасивой спутанной снастью какую-то требу. Македонский предупредительно поворачивается на её звон, ощупывает состайника цепким взглядом, не торопясь мозолить глаза своим присутствием, но не может понять, что Волку понадобилось. Не лишняя пара здоровых рук, не замена ногам, даже не забота, выраженная в количестве бутербродов, помноженных на температуру выпитого чая.
У него в руках гитара, и он поет. Мак взгляд выше чужих ключиц поднять не смеет, но все равно знает, что радужка, пробитая солнцем насквозь, сияет прозрачным серебром. Песня кажется ему овеянной следами караванов и отравленной запахами специй, плещущей через край терпковато-сладкой тоской по тому, чего никогда не было. Волк прячет сияние под ресницами. Наверняка глядит, как красный самум топит пустыню в шквале, слушает, как вторят песне барханы, и Македонский отдает ему слушателя: опускается рядом на краешек кровати, поджимает ноги под себя, чтобы много места не занять, кладет спрятанную в рукав кисть на колено и поверх опускает подбородок, позволяя и себе пощупать аравийских песков.

Волк наконец заговаривает: у него для Македонского ни слова о требе.
Может, так и выглядит предложение дружбы, человеческий интерес? Как большой шелковый рыболовный трал.
Сфинкс бы одобрил, если бы Мак позволил себе в нем запутаться.
Несмело где-то на излете ребер поднимает голову любопытство, и он соскальзывает, наконец заглядывает Волку прямо в лицо.
Безуспешно пытается спрятать тень улыбки:

— Отведи. Никогда не видел настоящего корабля, — говорят, каждый из них живой и капризный, оттого и зовут их по-девичьи.

Отредактировано Brendan (24.05.22 16:40:56)

+3

4

дорогой небес поднимается ад

с тихим щелчком срабатывает механизм ловушки. чешуйчатая лапа накрепко застывает в капкане, да что до того дракону. при его исполинских размерах не замечать маленькую помеху даже не благородство, а просто проза жизни.

волк благодушно усмехается и осторожно убирает гитару на место. только после этого искрит по македонскому взглядом, в глубине которого мелькают чёрные тени. чтобы заметить их, нужно точно знать, куда смотреть, а полководцу не до того. он очарован, расслаблен и по-детски открыт, здесь сделать осталось — всего ничего.

так идём, — в голосе волка причудливо мешается смешливость и решимость. он в несколько шагов оказывается у порога, обувается обратно — стоило, называется, избавляться от обуви. но здесь другое. каждая деталь маленького спектакля для единственного зрителя должна быть чётко выверена. не заставишь поверить другого, если не веришь сам, а себя обмануть непросто. обязательно нужно продумать историю.

коридор щерится им вслед, сверлит лопатки понимающим взглядом. волк пружинит знакомыми поворотами, и по лестницам скачет так лихо, будто не у него больная спина. а чему тут болеть, если маленький рассадник веснушек крадёт его вой себе, безнадёжно отравляясь, пока несёт черноту до раковины.

по пути он сливается со стенами и с потолком, и ещё — ещё немножко пролезает под кожу. почти видит глазами спутника, почти слышит его ушами, почти чувствует телом его кусачий свитер. если волк хоть чуть-чуть разобрался в маке, он радостно взбудоражен, и это важно. так легче всего ловить в паутину клыков и лап.

ещё чуть-чуть, — обещает он и подмигивает по-хулигански. а мак не жалуется, но дело не в этом. нужно поддерживать постоянный контакт, чтобы с нужной волку скоростью растекался и растворялся — весь. капкан на лапе болтается, стальными зубами до крови стёсывает чешую.

время сегодня играет в его команде. волку везёт избежать толпы, пусть и приходится ради этого несколько раз уши за поворотом настороженно прижимать, предупредительно в руку вцепляться пальцами. второй этот жест характерный, который "тсс", и чёлка седая торчит чуть-чуть.

снова лестницы, повороты, крадущиеся шаги, и казавшийся бесконечным пыльный домашний асфальт вдруг выводит их гибкой змеёй на чердак. волк протягивает руку раскрытой ладонью, помогая забраться — не так-то просто, когда нет привычки, но в том и суть.

"доверяй мне, давай же, я здесь, я тебе помогу", — мысленно не кричит, напротив, шепчет едва заметно, заставляя напрягать интуиции слух.

смотри, — смеётся счастливо, чуткий нос поднимая к небу, — над нами синее море и белые птицы в нём, видишь?

крыша встречает их запахами поздней весны. лето скоро, проклятый почти сезон, но до последнего ничего по-настоящему страшного не происходит, это в доме любой тебе скажет.

македонский не знает. он не видел — пока — ему ещё год до того, как впервые почует, как пахнет всеобщий психоз на едином выдохе.

здесь, на крыше, просторно, можно расправить по-настоящему крылья, удобно расположить длинный хвост. второй, волчий, мечется в дружелюбном предвкушении. спрятаны клыки, втянуты когти, и где-то за спинами расстилаются пустынные тропы. чуть присмотревшись, можно найти верблюда в белых складочных облаках, а то и весь караван.

это моё секретное место, — доверительным тоном по грани смущения делится волк, — я убегаю сюда подумать, попрыгать в дождь, и вообще...

сбивается, делает паузу скоманную настолько ровно, как ситуация требует. делает смазанный жест рукой, невнятный и будто слегка растерянный — так открывают сердце, отказа боясь хотя бы слегка — и коротко ловит взгляд, улыбается тихо.

никого сюда не водил, — запинается, — ну, только сфинкса, давно ещё, в детстве, но знаешь, — снова паузу делает, подбирает слова мучительно, — корабль его не принял, ему тут думается о плохом, а это, — почти тараторит, а потому замирает снова, чтобы выдохнуть и вдохнуть, — не ходит сюда, понимаешь, а мне... мне иногда так хочется с кем-нибудь разделить.

ресницы подрагивают волнением. взгляд переводит, прямо не смотрит подчёркнуто, только ухо держит востро.

и, я подумал, ну, знаешь, если понравится вдруг, может, захочешь назвать.[icon]https://i.imgur.com/jXqrr9p.jpg[/icon][nick]Wolf[/nick][status]я надену звериную маску[/status][lz]<a class="lzname">Волк</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">и на крышу сбегу, догоняя рассвет. солнечный свет к нам когда-то был ласков</div>[/lz][sign] ты это помнишь?
я, кажется,
нет
[/sign]

Отредактировано Robb Stark (03.07.22 23:59:29)

+3

5

[icon]https://i.imgur.com/EuKxAwS.jpg[/icon][nick]Macedonian[/nick][status]никаких чудес[/status][sign]
и ад по сторонам, и точно такой впереди.
а потом наконец дошло, что он внутри.

[/sign][lz]<a class="lzname">Македонский</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">а потом случилось 20 рассветов, 31 закат. я обернулся, и за спиной обнаружил ад.</div>[/lz]Волк задерживается, не смотрит, но Македонский и рад: невозбранно скользит взглядом по гитарным струнам. Не по тем, что на инструменте замолкли, а тем, что тянутся от Волка — золотая басовая, крепкая как канат, натянута между ним и Сфинксом до чистого низкого гула, чуть тоньше и звонче струны из серебра — забираются в Птичник, и в Конуру, и даже к Крысам. То ли золой, то ли кровью крашена острая и особенная, на гарроту смахивающая больше — между Волком и Слепым, но к ней Македонский не приглядывается: некоторым ангелам и огненный меч не по нутру, не то что гаррота. Бенгальским огоньком нелепого счастья натягивается новая, пока еще совсем хлипкая, нейлоновая — между ними двумя. Волк улыбается, открыто, обаятельно и хищно: извлекает из новорожденной связи первый звук. За ним хочется идти, как за гамельнским крысоловом. Он не сопротивляется — улыбается в ответ, и идет.

Волк стремится прочь из Четвертой, летит по Дому — живое сердце, разгоняющее искристую злую силу по коридорам. За ним кильватерным следом разливается жаркая саванна. Надписями бегут по стенам вспугнутые газели, рисунки Леопарда — всего лишь окна в настоящий мир. Македонский несмело встает на крыло в восходящих потоках дрожащего воздуха, держится низко, у самой земли, следует за серой спиной, не отставая, не приближаясь, глядя, как чутко вздрагивают уши — и Дом дарит зверю свободный проход туда, куда он ведет. Шикает, но это такая игра, почти спектакль, Македонский щурится смешливо, солнце путается в ресницах: поддерживает, принимает правила, замирает послушной тенью. Спокойствие и надежность — это же прямая противоположность приключениям, так как это все сейчас вместе уживается?

Там, где Волк поддерживает его, жмет лапой к земле, чтобы не дать в обиду, когти к ткани свитера защитной серой окраски, Македонский облекается плотью, становится вещественнее и крепче. Облекается любопытством, выныривает из стен. Македонский ничего не знает о драконах. Не знает, что им не мешают ни цепи, ни ошейники, — только то, как часто за поводок будут дергать. Не знает и как отчаянно Волк старается, чтобы он не почувствовал. Баста, диастола. Ветер бросает в лицо Македонскому соленые брызги, впивается в губы недосягаемое море. Корабль качает на волне, и он, зашагнув, от неожиданности хватается за Волка. Смеется — как шелест прибоя в шуме дождя. Вдруг чувствует — ему попросту жарко в шерстяных доспехах на майском чердаке. Скинуть броню не хватает мужества, но губы предательски дрожат, не способные скрывать счастье.

Волк вдруг делается уязвимым, показывая нежное брюхо. Принимается увивать нейлоновый сердечник металлом. Македонский прячется за ресницами тоже, прячет торжество. Волк ведь не видит ангельских крыльев, не видит стальную полосу ошейника под объемным воротом, — а значит видит его настоящего, льнет к рукам и сердцу, значит, видит в них теплый янтарь и золото, безо всяких чудес. Македонский своему счастью боится поверить, боится его спугнуть, вместо рвущегося наружу «Почему я?» только осматривается цепко, глядит, как купаются в столбе солнечного света из круглого окошка золотые пылинки. Словно на дне Марианской впадины снежной метелью падают с небес крохотные рачки. Звуки отдаляются, цвета гаснут, а вот свет пылает невообразимо ярко.

Он никогда раньше вблизи не видел, как играют ровесники, — проглядел за собственной недосягаемой трижды проклятой ангелоподобностью, выиграл в прятки по темным чуланам, залил щипучим лимонным соком. Видел только то, чего успел нахвататься здесь, а потому робко и неловко предлагает Волку поиграть, придумать вместе сказку. В них только Мак новичок, а Волку нет равных:

— Зачем, если он никогда к берегу не пристанет? — от этой фразы веет покоем и радостью. Море, корабль, солнце, ветер и парус, — и никого, никого, никого вокруг. Некому принести требу, никому потребовать невозможного, некому сломать его, Македонского, и сделать из него что-то другое, чем он не является.

Здесь только Волк. Мак встречается с ним глазами, неожиданно серьезный. Заглядывает в душу, будто за все спросить хочет. Проверяет, недоверчивый, хочет и не может протянуть ладонь в ответ. От давления толщи воды ноют барабанные перепонки, дышать здесь совершенно нечем, и Македонский вцарапывает ожидание в кожу вокруг ногтей под прикрытием слишком длинных рукавов: вот сейчас Волк оттолкнет его или высмеет. Или, еще хуже, потребует.

Или подхватит игру и покажет настоящие чудеса.

+3

6

не уходи, будь со мною всюду, держись за мое плечо

ресницы, смущённо пушась, подрагивают от морганий. в своём робком откровении волк медленно помахивает метёлкой хвоста, которую без особенного труда можно разглядеть боковым зрением, если не вглядываться нарочно. он встряхивает головой и как будто ведёт острыми ушами, чутко улавливающими опасливые интонации.

чужое доверие подбирается к нему пугливым верёвочным мостом. волк мягко улыбается без капли веселья — с чем-то другим, что сложно определить, и неуверенно ведёт плечом, слой за слоем сбрасывая привычный налёт бахвальства. таким македонский его не видел — не видел никто, и вряд ли мог бы представить.

тайна ценна лишь тогда, когда о ней больше никто не знает, — подбадривает, танцующим шагом приближаясь на половину шага, — разве имя нужно затем, чтобы им другие тебя называли?

говорит будто всё ещё о корабле, но ореховый взгляд, проникающий глубоко под кожу, отражает собственной синевой. старательно гасит искры, кружащие ночным костром, ровно настолько, чтобы это усилие македонский заметить мог. делает шаг ещё, приближаясь почти вплотную, и ледяную ладонь кладёт на плечо. словно просит открыться жестом, обещая попутно собой защищать от мира.

знать и помнить собственное имя — значит сохранять силу, — голос становится тише, и по усиливающемуся сиянию глаз заметно, что волка съедает заживо необходимость снять перед македонским кожу, — меня зовут илья.

небо над головами спокойно, но мечется молния под рукой. волк, мелко дрожа, нарушает негласное правило дома, и оба знают, что за это случается с неосторожными на теневой стороне луны. маленькие звери бегут от равнодушных букв своих имён, впечатанных машинкой в личные дела, называют себя и друг друга по кличкам только. память вымарывают, выбрасывают, яростно закрашивают непроглядной чёрной краской, как когда-то наружные окна. с тех пор они выросли, и способны одной только волей вытолкнуть их за рамки бытия. панический страх вместе с ними вырос и преобразился в глухую ненависть, и теперь тех окон не видят даже воспитатели. не замечают, как будто не существует их вовсе. лишь единицы помнят, но и они не поднимут глаз.

прозвища гибче набора родительского клейма и суть отражают намного лучше — это поверие неискренимо, ему первому учат всех новичков. даже тех, кого не принимает дом. даже тех, кому не дано узнать, что творится под тканью обшарпанных стен. даже фазаны, резко выбивающиеся из общей картины жизни, не используют печати отвернувшегося от них мира. многие клички меняются, когда ребята из них вырастают, но и это правило отскакивает от волка мячом. македонский дома не заставал малышом, но ему подобные шкуру, бывает, сменить пару раз успевает. только не он. их негласно роднит это с волком, и, если он верную выбрал дорогу, оба думают об одном.

остаётся всего четверть шага. волк с бешено бьющимся сердцем пересекает последнюю преграду и касается губ полководца едва ощутимым поцелуем. рука на плече тяжелеет слегка, утешая, но недостаточно сильно, чтобы сдержать рывок. которого не последует, почти уверен, как раз потому что оставил дракону хрупкое ощущение собственной воли. принять выбор, сделанный за тебя, так легко.[icon]https://i.imgur.com/jXqrr9p.jpg[/icon][nick]Wolf[/nick][status]я надену звериную маску[/status][lz]<a class="lzname">Волк</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">и на крышу сбегу, догоняя рассвет. солнечный свет к нам когда-то был ласков</div>[/lz][sign] ты это помнишь?
я, кажется,
нет
[/sign]

Отредактировано Robb Stark (03.07.22 23:59:45)

+2

7

[icon]https://i.imgur.com/EuKxAwS.jpg[/icon][nick]Macedonian[/nick][status]никаких чудес[/status][sign]
и ад по сторонам, и точно такой впереди.
а потом наконец дошло, что он внутри.

[/sign][lz]<a class="lzname">Македонский</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">а потом случилось 20 рассветов, 31 закат. я обернулся, и за спиной обнаружил ад.</div>[/lz]
...кто видит сны и помнит имена...

Что-то особенное в запахе солнца и затаившегося среди пылинок предвкушения лета. Что-то особенное в том, как с внутреннего двора взлетают уже наполовину сломанные взрослением голоса, и смех, и звонкие прыгучие удары мяча; не достают, остаются миражной дымкой где-то внизу. Что-то особенное в самом чердаке, в Волке: он линяет наигранной смелостью, становится совсем робким и чутким, будто даже колебания воздуха его могут унести, будто он лист бумаги, будто на нем зашифровано одно из шакальих откровений. Он поддерживает игру, говорит о ценности тайн, и тишина эта невозможная, подледная, не лопается, а растворяется, плавится золотым зноем. Волк словно и не понимает, что тайна — это не только сокровище, но и яд. Заставляет Македонского потупиться, проскользить взглядом по облитым жарким медом узорам старого рассохшегося дерева:

— У тебя другие тайны были? Такие, от каких страшно? — у него были точно, и он еще не готов открыться, но уже готов постоять рядом, наверно от этого он не успевает заметить, как волковы прозрачные глаза (в них все еще бушует отражение серебра) оказываются так близко, что внутри все стягивается в тугой комок. Не то страх, не то смущение, не то вовсе не они, или все они враз.

Волк спрашивает об именах так, будто опровергает, но у Мака полные пригоршни подтверждений: конечно, именно для других они и нужны. Разве ты не больше изнутри своего имени? Разве тебе надо определить и ограничить, чтобы знать, каков ты есть? Ты, конечно, прав, если зовут, значит уже слишком поздно, слишком медленно, нерасторопно (наказания достойно, вцарапывает он в кожу большого пальца). Но для чего же еще, как не для других, расскажи мне? Горящие притушенные светлячки искр оседают на веснушках, взметывают было внутри перепутанные, перевитые чувства. Перебирать взглядом натянутые по всей чужой радужке металлические струны оказывается по-настоящему гипнотическим занятием, даже дышать не обязательно, настолько интересно. Особенно под тихие колдовские откровения. Кажется, можно упасть, красный дракон легко упирается раскрытой ладонью под волчьи ребра — скользни чуть дальше по изгибу поджарой мальчишечьей талии, и нащупаешь в трещинах хребта морских ежей, которых ловишь каждую вторую ночь. Но на плече лежит чужая лапа, помогает равновесию, успокаивает, заражает защищенностью.
Расслабиться Македонский не успевает.

Имя, нездешнее, чуждое, звенит в воздухе пощечиной. Иглой под кожу входит Наружность, прядет из оголенных нервов себе нитку, вьет, выкручивает. Он хохлится рывком, сводя к нулю и так тающее расстояние между плеч, смыкаются коконом поверх угловатых неровных спин крылья — от белого к алому горят солнцем насквозь, почти видимые, закрывают от враз ощетинившихся теней: это обет, молчаливое обещание, что сегодня не случится беды. Волк словно бы привязать (пришить) хочет к тому, чего не было никогда: смотри, теперь это началось до того, как мы стали теми, кем должны. Привязать к тому, чего не будет: смотри, оно не закончится, даже когда закончится мир. Отчего у этого ужаса привкус золота и хмеля? Они дрожат оба, соучастники, преступники. Для Волка Закон — это простое «нельзя», если очень хочется, то нужно обязательно. Волк словно и не понимает даже, что только что предал целый мир. Сам Мак настолько невозможно здешний, что опасное слово разбивается в нем на дающее выбор «или я — или ты». И выбор этот ему не нравится. Не сегодня, сегодня гроза обойдет стороной, как бы темно ни стало вокруг.

Вспархивают с крыши голуби, в унисон с их полетом заполошно бьется крылатое сердце. Он не может отказать, когда Волк толкается горячим наждаком обветренных губ в его собственные, искусанные. Но не может ответить: не знает как, ангелам такое не положено, то, что с ним происходит; тем более не положено чайного цвета тени из угла Четвертой. Он безумно долгий миг пошевелиться не может, пригвожденный шипастыми откровениями, с которыми и не поймешь, как жить дальше, и просто...

...наслаждается. не говори никому, чтобы не отобрали, это тайна для нас двоих. молчи. бог троицу любит, и тебе отдали сегодня троицу реликвий: чердак, имя, вкус. сохрани, сбереги, укрой, amen...

В четверть шага вмещаются только две плотно переплетенные руки: Македонский обнимает кистью опущенную волкову лапу, не поправляя даже задравшегося рукава — кончики пальцев касаются центра ладони, нежное пожатие вокруг холма, который главный хиромант всея Дома, Табаки, зовет лунным. Тянет к груди, унять колотящееся, чувствует, что не одинок.

— Никогда никому не говори больше, — шепчет, голос не слушается и губы задевают невозможно вещественную чужую кожу. Время закончится прежде, чем ему придется эту клятву нарушить.

+3

8

ты видел сны, ты помнил имена — забудь.
пойдем со мной, я покажу тебе твой путь.

сияние ледяного взгляда гасит ресницами. наблюдает. волчий танец по краю крыши близок к тому, чтобы завершиться. падением или взлётом, покажет жизнь, а пока он всего лишь жадно глотает тугой ком чужих — таких близких — эмоций, вкусных, ярких, живых, и позволяет себе облизнуться, потому что вплетётся в часть поцелуя, и будто бы не было ничего. торжество в лёгких клокочет, незримый хвост мечется, сметая всё на своём пути.

не скажу, — улыбается в губы, и чуть-чуть отстраняется после, но держит руку по-прежнему у его груди. бьются два сердца в два разных лада восторга, волк смотрит с нежностью на пойманную добычу, и думает только, что славный ужин. сегодня он победил, а дальше заметно будет, но каждый следующий шаг ляжет в канву чуть легче всех предыдущих, — это только твоё.

не просит в ответ — ответное он получил, и намного больше, чем думал, что сможет, остаётся лишь сохранить и вовремя увеличить дистанцию, чтобы взмах кожистых крыльев пугливый огонь не унёс к небесам. слишком рано, ещё предстоит охота, ну а пока.

что до тайн, — чуть озорнится обратно, стравливая натянутое напряжение, — зависит от точки зрения. вот ты теперь моя тайна, страшная, о которой нельзя никому сказать, но страшно ли мне? ничуть.

слова цепочкой ложатся не слишком естественной, больше похожи на откровения в старых романов, но в том и смысл. волк должен быть для него историей с привкусом летнего солнца и сквозняка с другой стороны, чтобы, чуя угрозу смутную, не отсюда, жался поближе и доверял побольше. пока получается, кажется, и напуган мак здорово, так, что больше совсем нельзя.

— скоро нас хватятся. нам пора.

дни замедляют бег. время в четвёртой не поддаётся законам, табаки с ним делает, что захочет, но не только в шакале дело — теперь. ничего как будто не происходит, только гляделки редкие. волк улыбается неизменно и немного смущённо отводит взгляд. демонстрируя, помнит, приятно, хранит. пока не подходит ближе, выжидает в засаде, пока уляжется шторм. на исходе второй недели он, как ни в чём не бывало, подходит к маку, и, чёлку поправив лапой, подмигивает бесстыже слегка.

дело есть, мак. пойдёшь? — выбор без выбора, сердце колотится где-то на уровне горла. в этот раз волк ведёт его коридорами снова, но уже не наверх, а вглубь. после выпуска старших набора не было, и теперь они старшие сами, только смысла в термине нет — для них нет личного выводка младших, которых можно было чуть свысока вовлекать в свою жизнь. у такого их положения, как ни странно, есть плюс, пусть и скудный на фоне минусов, больше похожих на бесконечное тире: освободилось достаточно комнат.

волк со своей идеей не был, конечно, первым, зато он раздобыл ключ, закрепляя владения за собой. там, за закрытой дверью, палатка из стульев и покрывал, и внутри тесный дом с подушками и свечами, гирлядными огоньками, и настоящим пуховым одеялом на холодном полу. редкая ценность, нужно ещё урвать, а в том волку мало равных — он многому обучается, наблюдая.

я тут кое-что сделал... подумал, тебе понравится, может? — снова теряет уверенный лоск с каждым словом, и вот уже робко приоткрывает дверь, запуская дракона внутрь. в дверь тут же вставляет ключ, запирая убежище изнутри, и лёгким жестом отправляет его в карман. кивает на гордость последних дней: — это волшебный замок. хочешь зайти?[icon]https://i.imgur.com/jXqrr9p.jpg[/icon][nick]Wolf[/nick][status]я надену звериную маску[/status][lz]<a class="lzname">Волк</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">и на крышу сбегу, догоняя рассвет. солнечный свет к нам когда-то был ласков</div>[/lz][sign] ты это помнишь?
я, кажется,
нет
[/sign]

+2

9

[icon]https://i.imgur.com/EuKxAwS.jpg[/icon][nick]Macedonian[/nick][status]никаких чудес[/status][sign]
и ад по сторонам, и точно такой впереди.
а потом наконец дошло, что он внутри.

[/sign][lz]<a class="lzname">Македонский</a><div class="fandom">The Gray House</div><div class="info">а потом случилось 20 рассветов, 31 закат. я обернулся, и за спиной обнаружил ад.</div>[/lz]
...кому земля — священный край изгнанья...
Мак становится смелее. Воплощается в своей незаметной заботе, выползает из теней чаще, выскребает из дней ценные моменты до самого дна. Взгляды становятся быстрее, расфокусированнее, концентрированнее: Волк не смотрит, Волк смотрит, Волк рядом. Чужая симпатия, чужое принятие, возможно даже чужая тяга, — это не важно, но это меняет все, позволяет по-другому собирать свое собственное "я". Больше не идол, не въевшийся в кожу, под самые веки втертый образ, — скорее скромная искра, застенчивая мальчишечья душа в стае себе подобных. Дома.

Мак дышит свободнее, улыбается полнее, реже расцарапывает пальцы. Чаще ставит чай с мятой и ромашкой: задыхается от волнения, но в любви признается всему миру, одетым в солнечные всполохи коридорам и не только. Ворует из столовой яблоки, и не все из них — для других. Когда один, подбрасывает и ловит — сам себе доказывает, что живой, проверяет границы, и не находит их ни узлатыми подживающими пальцами, ни глазами цвета простого грязноватого счастья, ни настороженными утопшими в вихрастой рыжизне ушами. Только чувствует, что они где-то близко, но найти не может. У него так же как и у этих яблок под самой кожей бродит светлый янтарный сок.

Мак перешептывается с Нанеттой, когда она решает оставить Горбача, и с Горбачом — когда он собирается во двор или же только возвращается. Обменивается говорящими неместным языком взглядами с Табаки, но молчит, на что Шакал разражается целой тирадой, но по сути тоже молчит. Не избегает Черного, проводит больше времени со Сфинксом, держится дальше от Слепого. Думает о Волке и совсем немного слишком часто— об их общем секрете.

Все это очень неправильно. Занозой в сердце сидит наружное, отравленное имя, чужая самоуверенность под пеленой внезапной застенчивости, преступное непонимание законов, непочтение к ним, но в Волке столько живого и искристого, что кажется, что ему, может быть, можно? Мак тревожится, беспокоится, каплей ртути очерчивает периметр Четвертой, собирает на себя всю пыль и все тени. После того признания, того момента, того поцелуя, — с Волком не случается ничего, но и саванна за ним не расползается больше, словно он сам от себя ту сторону оттолкнул, а может и не был с ней никогда связан как положено. Неправильно это все.

У Македонского внутри все переворачивается, узлом завязывается, когда Волк подходит, подмигивает, напоминает, зовет. Диастолы сердечного ритма испаряются куда-то, остаются одни только дурные, в горло отдающие сокращения. Он, конечно, отказаться и не думает, кивает, следует послушно. Никакой саванны, никакого леса, никакого чуждого города: Волк это просто Волк, и путь их это просто путь, раскат шагов по пустым коридорам. Ровно до того момента, пока они не достигают пункта назначения.
Волк меняется. Волнуется, словно делится стихом собственного сочинения или чем-то таким, волнуется, словно задумал что-то и Мак вполне понимает, что, но признаться даже себе боится, предпочитая оставаться в неведении, ничего не делать, пустить на самотек и положиться на судьбу, — вцарапывает путающиеся чувства в уголки пальцев, но этого мало, он сам себя обнимает, вцарапывает волнение-предчувствие в предплечья. Это важно, чтобы ему понравилось.
Комната — только комната, а посреди...
Форт из покрывал. Сооруженный из стульев бастион. Призрачная крепость для детей, что детство провели порознь. У него мурашки пробегают по хребту до самой макушки.

Щелкает ключ. Мак затравленно озирается. Вцепляется в Волка испуганным взглядом, как только что пойманный зверь. Как только что запертый ангел. Был бы чуть посмелее, вцепился бы в локоть, но он к такому не привык, привык сам справляться, и справляется. Бояться нечего. Это всего лишь Волк, все тот же. Уймись, глупое сердце.

Это, говорит, замок волшебный. Хочешь зайти? Но никакого замка там нет, только гнездо, полное цепей, восточных ветров, пряностей и мягких перьев. У Волка своя собственная Изнанка. Не здешняя. Это не правильно, это тревожит, но мальчишка слишком взволнован, воздух слишком жарок и напоен запахом воска и волшебства, отзвуками кашмира, чтобы позволить себе это разрушить просто так. За такое положена кара посерьезнее очередного заусенца. У него голос дрожит, скатывается в сухой шелест песчаных дюн, когда он говорит, просит:

— Правда волшебный. Ты первый. Покажи мне.

+2


Вы здесь » ex libris » альтернатива » Исповедую [the Gray House]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно