ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » возвращайся [the secret of kells]


возвращайся [the secret of kells]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>возвращайся</span>

    <span class="episodecita"> regina spektor - the call </span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/hjqbyvP.jpg">
</div>

<div class="players3"><span>
     Brendan, Aisling
</span></div>

<p>
это место, что б ни случилось, остаётся навеки домом
</p>

<div class="data3"><span>
    окрестности Келлского аббатства / девятый век
</span></div></div></div>[/html]

+4

2

Явь наших снов земля не истребит!

Он несет на себе пыль дорог.
Дороги свиваются росстанями, разбегаются тропками, как вены на натруженных руках — руках каменщиков, возводящих стены. Вдоль дорог селятся люди, люди тянутся туда, где есть что-то важное и ценное, приятное, красивое. Что может быть ценнее историй, приятнее спасения души, красивее келлской книги? Пангур Бан согласна с его мыслями, мурлычет и трется щечкой о его небритость. Он проходит дорогами и тропками, чтобы потеряться в лесу в поисках людей, тех, кому его работа нужна, как воздух.
Шепот свежей листвы не оставляет от усталости и следа. Стволы вокруг него рифмуются, складываются в правильные узоры. Знакомые узоры.

Он несет на себе отпечатки чужих душ.
Скольких утешил он в минуты горести, скольких видел в минуты счастья? Свадьбы, крестины и именины, в болезни и здравии, в богатстве — но чаще в бедности. Чудеса под его руками, в его голове, на страницах Книги, что была до него, пребудет и после, Книги столь прекрасной, будто её писали ангелы. Не ангелы, но точные руки монахов, их цепкие глаза и зоркие сердца. Тех, что положили жизнь на этот огромный, волшебный труд, а значит, после всех нас что-то остается, а значит, смерти нет, лукавый да будет побежден.
Прохлада туманного леса — родного леса — смывает с него чужие радости и горести, как святая купель.

Эшлинг... — шепот неуверенный, губы отвыкли, но помнят. Вот только ей мало губ. Чтобы звать её из тумана, нужно звать не только голосом — сердцем-созвучием, сердцем-созвездием. Кто она?

Он несет на себе — в щетине и нитях рясы — морскую соль.
У моря властно вздымается могучая грудь, и лодочки-щепки, лодочки-жизни качает на его поверхности. Пена чувств — мелкими жемчужинами, ничто перед стальной извечностью волн, это только на первый взгляд все просто и мимолетно, но приглядись, и увидишь утверждение вечной жизни, вечной радости. В Келлской книге так и пишут — радость вместо меча. Радость — это прямо сейчас, когда спиралями завиваются стебли дикого винограда и проклевываются нежными белыми колокольчиками ландыши. Они пахнут свежо, пьяно и горько, они пахнут домом и доверием.
Звон ручья вымывает из головы мерное дыхание моря.

Эшлинг, — зов как утверждение. Сердце отвыкло, но помнит. Помнит необузданную магию, помнит серьезную решительную девчонку, помнит, как покалывало от предвкушения за оттопыренными ушами, на самых кончиках пальцев и в груди, волнами по этому самому сердцу, когда над кронами, по скользким камням, по самому мальчишечьему озорству. Ребенок, вырвавшийся поиграть и едва ли не впервые в жизни встретивший кого-то настолько похожего, настолько отличающегося. Хрупкая, нежная и тонкая — быстрая как ветер, сильная как гроза, вечная как скалы, ранимая и храбрая. У него сердце заходится, спотыкается на сладком полушаге: еще немного, совсем чуть-чуть неизвестности, и ты встретишь друга. Того, кто не даст упасть и не бросит одного.

Эшлинг! — у него в голосе пробиваются ликующие летучие ноты, как у мальчишки, расфокусированный взгляд силится объять весь лес, со всеми его формами, рифмами, узорами и ритмами, котомка хлопает по телу, как единственное крыло — второе у нее. Белое пятно колет яркой и морозной радостью узнавания, но изумрудные глаза, что смотрят на него — волчьи. Он замирает, сердце замирает, зрачки — в точку, и зверь сам по себе не страшен, страшно — ошибиться. Страшно, что и не было никакой девчонки. Приснилась, привиделась, туманный завиток на зеленом полотне расчерченной стволами зеленой бесконечности. Кто-то, кто был ему безмерно нужен. Кто-то, кого он не умел нарисовать.

Бывают люди — как маяки.
Проблеск, указующий путь. Правда. Прощение. Надежда.
Напоминание о том, кто ты есть: аббат, отец, художник.
Но и им нужны свои якоря. Это моя земля, на том и стою.
Брендан вдыхает для храбрости, поднимает голову, глаз от зверя не отрывает.
Это вера моя, на том и стою.

Эшлинг.

+3

3

эшлинг тихой поступью пробегает по звериным тропам, припадает к корням, делает глубокий вдох.
напоенная кровью, присыпанная гарью земля оживает к весне; где рубили деревья и добивали спасающихся бегством, по весне расстелилось разнотравье. сыновья миля или новое племя - эшлинг не знает и знать не хочет, кто принёс в её край боль и скорбь; сперва робко, позже - громко и от всего сердца эшлинг поёт свои заклинательные песни, призывает благословение древних богов и магию самой земли, и как будто становится легче.
раны затягиваются, птенцы, не знавшие мира до этой весны, поют славу жизни, солнцу и благодати.

эшлинг бережно обнимает одного из них тонкими пальцами. улыбается, залечивает случайно выбитое крыло и старается не тосковать.

эшлинг мягкими лапами обнимает лес. клубится туманами в низинах, цепляется облаками у самых верхушек, она в каждом вдохе, она за пределами - себя, туманов, времени. 
она так давно не покидала лес.

эшлинг пушистыми ресницами прикрывает глаза; лучи солнца, редкие под густой сенью векового леса, на самой его окраине почти ослепляют.
разорённое аббатство затихло; скалится недостроенной стеной, и эшлинг отворачивается, уходит обратно вглубь своих лесов.
она так давно не видела людей.

лето сменяется осенью, год сменяется новым, эшлинг прячет волчий нос в вересковых долинах, но запах не приносит спокойствия. иногда она позволяет себе склубочиться между кочками, растечься по топи утренним туманом и погрустить.
ей не холодно, но одиноко так, как не было уже давно.

в сердце леса, где прежде горело холодом и чёрной горечью логово кром круаха, теперь выгибаются тревожными формами слабые стволы карликовых берёз; им не к этому лесу, не к этой земле припадать, расти бы в сотнях миль к северу, но - что же.
эшлинг прислоняется спиной к валуну и замерзает до следующей весны.

эшлинг не знает, сколько их - робких, северных, но всё более живых и тёплых, вёсен - уже прошло, и сколько ещё грядёт.
она закрывает глаза и вспоминает страницы книги.
стоит оступиться, отвлечься, позволить себе помнить - и завитки плюща проступают узорами на таких странных страницах, и чернеющие паутинки веточек складываются в неведомые ей слова, дивные цветы оживают, как когда-то распускались в книге, нанесённые осторожной рукой.
кажется, она помнит книгу даже лучше, чем голос, и смешные уши, и глупую неуклюжесть.
помнит книгу и верность - уверенность.
ей хочется верить, что странные люди спасли свою самую важную в мире книгу.
так сложно не думать, какими путями и как далеко ушёл мальчишка, посвятивший ей всего себя.

*  *  *
эшлинг просыпается от странного чувства.
лес зовёт её - зовёт всегда, привычно, естественно. где-то в чаще застрял зайчонок, и эшлинг ловит отголоски его страха. мама-зайчиха уже скачет к нему, но волки успеют быстрее.
нет, это не оно; здесь всё случится само по себе, хранительница леса в такое не вмешивается.
где-то в чаще бредёт человек; лес насторожен, дышит едва-едва. ждёт.
человек зовёт эшлинг. человек, не лес.
эшлинг падает на мягкие лапы в стремительном прыжке и мчится к человеку, -
немногие умеют звать.

эшлинг знает, к кому она бежит, и она так ждала, и - богиня, он в порядке, и -
и как же он изменился.
вырос, вспоминает эшлинг. люди так делают.
сколько же лет он не приходил?

она так спешила, теперь же - замирает. прислушивается, обходит кругом. ведёт носом и смотрит, смотрит своими глазами с волчьей морды.
она так переживала о нём, наконец признаёт, замечает, понимает.
его не было так долго, что это как будто уже и не он. пусть и знает, как её позвать. пусть и знает её.
к этому другому, новому, незнакомому взрослому у неё только один вопрос.
- что ты делаешь в моём лесу?
лес оживает; делает глубокий вдох, смыкает кроны. эшлинг отчего-то хочется сбежать с ветром,
но она упрямая. она остаётся.

+3

4

Кто видит сны и помнит имена

Вертятся колеса жизни, вертятся круговороты природы: хороводами порхают птицы, завиваются спиралями бинты-облака, врачующие раны заката. Все возвращается на круги своя. И Брендан тоже. Эшлинг тоже.

Он вернулся почти случайно, волею провидения, волею Господа, всего лишь скромный монах в опасные времена.
Вернулся к обитателям Келлского аббатства и принес им плод дела всей жизни монаха Айдана, к созданию которого и ему самому довелось смиренно приложить руку.
Вернулся к лесу и стенам, которые взрастили его и сделали тем, кем он стал, — принес им свои крепкие руки и светлую голову, чтобы сделать их жизнь хоть немного, но лучше.
Вернулся к девчонке-ветерку и принес ей... Принес ей...
(Принес ей себя всего: красное оленье сердце, большое и благородное, сердце сильного, но мирного животного; цепкий прищур острых глаз, зимородок, охотящийся зимой в толще ручья видит так же хорошо; талант, умение рифмовать формы крон с лентами ручья, и с абрисами букв в Имени и Слове Господнем; желание мерить жизнь теми строфами, которых у него в точности нет, никогда не будет, потому что никогда не сравниться человеческому языку с полновесной и противоречивой, сплетенной из чуда и контрастов реальностью, когда стоишь перед Ши и не можешь унять бег собственных мыслей)
...Книгу Келлса, законченную, в полной её славе.

Вопрос её отрезвляет похлеще пощечины. Только что он был почти счастлив, почти как в детстве, свободен и легок, звонок, и вот — должен подобрать правильные слова, чтобы объяснить самому большому чуду своей жизни, что он делает в её лесу. Именно так, будто она страж, а он нарушитель. Будто никогда она его прежде не видела. Брендан понимает вдруг с отчетливостью, до которой точат угольные стержни: не ждала, едва узнала. Опасается, как любого другого незнакомого человека. Сначала это больно, но только на режущую кромку секунду, — для него она не была ни "любой", ни "незнакомой". Могла ли она, вечная, последняя из туата да даннан, измениться? Нет, конечно нет, незыблема и неуловима. Мог ли измениться он?
Да. Мог. Люди такое делают, — откровение, горьковатое, перекатывается недозрелой жимолостью под языком, медной монеткой. Придется заново с ней знакомиться, заново завоевывать — внутри отзывается что-то голосами воинственных ангелов на его случайное "завоевывать её", но он поправляется тут же, продолжает мысль, будто не ошибочную, опасную линию провел, а такой орнамент и задумывал: заново завоевать её доверие.
Это не должно быть сложно, нужно всего-то сделать невозможно трудное: остаться верным себе, будучи при этом хорошим человеком. Он занимается этим всю свою жизнь.

Он сглатывает — излом кадыка проходит по шее вверх и вниз — и произносит ту самую правду, которая кажется ему безопаснее и правдивее других:

— Несу Книгу Келлса людям. Хочешь посмотреть, как получилось? — слова осторожно крадутся вдоль края тумана, как мягколапые мышата, такие же простые, безопасные, затаенно-игривые. Он помнит, как нравилась ей книга. Помнит белые пальчики венчиками ландышей касающиеся страниц — на ощупь такие же прохладные, нежные и свежие. Помнит в её глазах любопытство, завороженность, отражение ритмичных узоров книги, выведенных его собственной рукой. Помнит себя в её глазах: таким, каким он должен был быть, а не таким, каким был. — Помнишь её?

Вдруг думается: а что если важно все случившееся было только для него, а для нее — и воспоминания не стоило? Так не заметит медведь капли нектара, которой муравьи станут пировать несколько дней и ночей к ряду. Он тянется к ремешкам сумки, достает из бездонного темного чрева том, показывает волчице край переплета: ищет в совсем не волчьих глазах то, что отражалось в них тогда, немыслимо давно.

+2

5

ветер кружит вокруг них, потерянный и неверный, такой, каким совершенно не должен и не может, кажется, быть - эшлинг не справляется с собой, расплёскивает свою растерянность, она тоже - неведомо где, неведомо куда, неведомо зачем.
ветер кружит, поднимает увядшие, отжившие уже прошлогодние травы.
возвращает потерянные, забытые, не живые уже воспоминания.

эшлинг в шелесте робкой ещё первой листвы слышит вдруг шумные и неестественные шаги маленького лесного гостя; в треске веток прячутся следы бесконечных падений неумелого мальчишки, в птичьем щебетании - её собственный смех, давно отзвучавший, давно неважный.
самый настоящий и живой из всего, что случалось с эшлинг за долгие, долгие годы.
волчица морщит пушной нос и фырчит, сбрасывает морок - воспоминания не кажутся чем-то далёким, вот они, прямо перед ней, вот она, кажется - всё та же.
вот он - совсем другой.

мальчишки нет, он никогда не вернётся, они никогда не вернутся в их дивное лето, счастливую осень,
мрачную зиму.
эшлинг смотрит, но всё равно как будто не до конца видит того, кто действительно перед ней - ветер несёт не только шелест листвы, с ним - запахи, ощущения, тепло живого человека - волчица не понимает, ей сложно провести эту тонкую границу, различить прошлое и настоящее.
брендан говорит о книге.

брендан говорит о людях.
эшлинг переминается с лапы на лапу, после - решительно поднимается на ноги. Смотрит в глаза, и она чуть ниже, но только чуть. Не знает, не видит сама, но - не девочка больше.
Она тоже выросла, пусть и не давала себе труда заметить это раньше. Она изменилась, и со стороны о таком всегда виднее.
- Здесь нет людей, Брендан, - говорит твёрдо, но в ней осталось чуть меньше волчицы-защитницы, и вместо желания зарычать, оскалить зубы, прогнать, она теперь так по-человечески стремится узнать. Оглядывает с головы до ног, отмечает чуть лучше перемены - видит связь. Чуть больше, чем просто "незнакомец", чуть теплее, чем "чужак, пришёдший вместо того, кого так ждала".
- Я помню, - договаривает, кивает - то ли самой себе, то ли на вопросы Брендана, которые доходят до неё будто бы с опозданием. И это, наверное, не к месту, но Эшлинг никогда не была особенно последовательной; поздно начинать, когда никого из твоих ровесников уже нет в этом мире. Что ей, почти вечной, эти странные оболочки, отчего вдруг свет клином сошёлся на том, что в уголках глаз её случайного друга теперь скопились следы прожитых лет? - Помню мальчишку, каждый добрый день разбивавшего локти в попытках достать побольше орехов, - помнит гораздо больше, конечно, но в этот миг в ней будто оживает девчонка, когда-то смеявшаяся над чужой неуклюжестью. Эшлинг понимает вдруг - в ней просыпается она сама.
Для туату де дананн в мире, где ты больше не нужен, самое естественное и простое дело - уснуть.
Эшлинг почти справилась.
Теперь же - просыпается; просыпается и тянет руки - к нему, к их настоящему, к их прошлому, которое, кажется, всё-таки ещё не прошло совсем. Просыпается и тянется к нему всей собой.

+2

6

Так поднимается с болот туман. Так завивается дым благовоний, белесыми кудрявыми водопадами льющийся из кадила священника. Так растекается над поверхностью воды чад костра, если бросить в него еловых веток. Она меняется легко и естественно, словно сделанная из светлого монастырского воска, а он вдруг вспыхивает до кончиков ушей свечным огоньком: ему почему-то кажется, будто он подглядел за чем-то, что не для чужих глаз, за чем-то очень личным, почти сокровенным. Сердце запинается, пускается вскачь, словно пытается наверстать пропущенный удар, но это невозможно, и оно сбивается снова, от одного взгляда.

Он смотрит на неё иными глазами, глазами уже взрослого человека, и требует от себя прекратить: она все тот же ландыш непорочный, все так же плоть от плоти ветер и лес, все так же более стихия, чем человек. Коли (не сочтите за богохульство, святой отец) он увидал бы ангела небесного, глядеть на него как на обычную земную девушку было бы греховно и так же глупо, как пытаться сейчас смотреть вот так на неё. Он борется с собой и проигрывает. Кажется, это просто подруга детства вытянулась и повзрослела. Фигурка, свитая из ивовых прутиков, — укрой от непогоды, спрячь от злых глаз, храни как хранишь свою Книгу. Глаза на пол-лица: решительные, любопытные, мудрые. Он закашливается, только в этот момент вспоминая, как дышать.

Меняются тона, меняется свет, меняются узоры. Многоцветным колесом сменяются события, и весь этот калейдоскоп запущен бесхитростным, чуть-чуть надменным (она древнее скал, это не надменность, это расстояние между землей и Небесами) «здесь нет людей». Брендан мрачнеет. Это было предначертано и предопределено, он знал, что война уже протянула руку, чтобы смахнуть Келлское аббатство с ирландских земель, — и все равно это страшная, хрустящая выжженной землей новость. Что не осталось никого. Что никто не пришел в когда-то обжитые земли после того, как все закончилось. Здесь нет людей. В глазах щиплет, он вдыхает спазмом, запрокидывает голову к лесному пологу (fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra, да пребудет воля Твоя, как на Небе, так и на земле, смиряется), смаргивает, заново вспыхнувшую скорбь оставляет на потом, ревниво не собирается ею делиться.

А нежный идол из снега и серебра, кажется, меняет гнев - нет, не на милость, - на любознательность. Она подтверждает, что помнит, что он не сошел с ума, не поддался Лукавому. Цепляет тонкие рыболовные крючки к его душе, шелковые лески, бархатные силки, это приятно и пока некрепко. Это просто на двоих умноженные воспоминания, вместе сложенные приключения, одному ему подаренные чернильные галлы. Она говорит о нем, не о Книге, но ему о себе сказать нечего — разве он судья себе, разве может быть интересен кто-то вроде него рядом с Нею? И о ней он тоже не может заговорить, как не говорят о пережитом откровении, о непостижимом в сути своей, тем более тому, кто вся эта суть и есть? Он закрывается от неё, как был сокрыт лик Господа, ибо слепнут в своей неправедности при виде Его благодати, и ныряет в сумку почти с головой, извлекает единственное прекрасное, её достойное, что у него есть с собою. Единственное, чем может её заинтересовать и заставить задержаться еще хоть на минуту. Говорит неловко и невпопад:

— Гляди, Эшлинг, я закончил, — показывает раскрытые, расписанные ладони листов. Чувствует её порыв, несмелый и будто бы сонный, но не смеет коснуться, лишь шагает ближе, поворачивается боком, чтобы на одной стороне с нею оказаться. — Я так соскучился.

Не верит сам, что вырвалось вслух, и как легче сразу стало сердцу.

Отредактировано Brendan (28.05.22 09:00:46)

+2

7

Эшлинг протягивает руки - Брендан протягивает Книгу.
Где-то в неловкости и потерянности происходящего теряется ироничный комментарий о протянутых ногах, но Эшлинг со смертью в сложных отношениях. Видит, как год из года, день ото дня погибают звери, птицы, деревья и травы в её лесу, помнит, как умирали люди. В каждом порыве холодного ветра ловит отголосок воспоминаний о смерти матери. В каждом воспоминании о людях давно от себя самой прячет - прятала - мысли о том, жив ли где-то там, вдали от благословенного леса, мальчишка с большой мечтой.

Брендан протягивает книгу, и Эшлинг, конечно, смотрит.
Причудливая вязь языка сыновей Миля не рассказывает Эшлинг о житии святых и становлении веры, но она легко отличает страницы, где писать начал Брендан. Что-то едва заметно меняется в начертании - неуловимо для неё, привычной больше к уникальным узорам снежинок и сплетениям ветвей. Тексты для Эш говорят больше о Брендане - о том, как он страницу за страницей наполнял сокровенным знанием, о том, как крепли его пальцы, о мозолях от этих его пёрышек, о пятнышках от чернил, которые оставались на его руках. О том, насколько на самом деле эта книга была важна для него, о том, что и сейчас она остаётся в его жизни чем-то невероятно важным - впрочем, тут и смотреть не надо, чтобы понимать, достаточно прислушаться к голосу, в котором при упоминании книги звучат и благоговение, и гордость, и чистый восторг.
Вдоль страниц сплетаются в причудливые косы и узлы завитки разноцветных линий, и вот их Эшлинг понимает прекрасно. Родные ей, привычные - в них с реки, и звериные тропы, и тонкие ветви, и длинные локоны ; в них сама природа, и это красиво. Этим хочется поделиться с теми, кому никогда не доводилось видеть заповедных лесов.
Эш переворачивает страницу, старается разгадать волшебные узоры, но если они что-то и значат, кроме попытки запечатлеть на странице момент ежемгновенного чуда, для неё эти скрытые смыслы остаются тайной. Иногда она видит людей, их кресты или, как она теперь знает, книги, но без текста понять что-то слишком сложно.
А может, и человеческие детёныши увидят здесь больше, чем она - больше привычного и понятного, больше фрагментов людского знания, из которых можно сложить понимание.

Эшлинг поднимает глаза от страницы, смотрит на друга и в его глазах видит больше, чем в убористых строчках. Он словно и сам светится от этого своего рукотворного чуда, и, конечно,
- Я тоже, Брендан, - потому что не так хороша со словами, ей ими никак не передать, насколько много в её угасании было тоски, и как теперь изумительно быть живой, в его глазах, в его человеческом тепле, в его возвращении и в его стремлении вернуться, находить эти самые поводы быть, жить, оставаться. Эш улыбается, и радости в её оттаивающем сердце вторят птичьи голоса.
- О чём она, эта книга? - может, она хотела бы о другом, хотела бы спросить о самом Брендане, о его жизни, о его коте, но книга - вот она, едва шелестит страницами в его руках. Если это так важно, Эшлинг, как и много лет назад, не станет спорить, отвлекать или спрашивать, почему. Если книга так важна, Эшлинг готова по-настоящему с ней познакомиться.

+1

8

Они говорят на разных языках. В его — звон колоколов, косное благочестие и строгий порядок пляшут под древние кельтские ритмы, водят хороводы и славят свет; в его языке нет слов, нужных изгонять бесовских тварей и отродий Сатаны, и в то же время только они и есть, ни одного грозного, карающего, зато есть слова, нужные изгнать отчаяние и подарить надежду на будущее. Когда говорят, что существует два пути — сражаться с тьмой или славить свет — лукавят. Тьма — это только отсутствие света, отсутствие тепла, отсутствие Бога. Даже частицы Его славы не выдерживают пороки, не потому что зло в страхе бежит, вовсе нет. Зло неизбежно, как бы ни хотелось обратного и как бы люди ни трудились, дабы его сдержать. Ему просто становится тесно.

— Она о мире, — плечи приподнимаются в несмелом движении: он зовет присесть, предполагает (надеется, вымаливает) долгий разговор. Хочется, конечно, как в детстве: вповалку вдвоем, опираясь боками о стволы деревьев с той же легкостью, что друг о друга, но детство давно уже погорело вместе с аббатством, пало под широкими полуторниками воинов в шлемах о совьих глазах, осталось позади гарью и жирным пахнущим смертью пеплом. И вновь ревность запрещает делиться болью, зажигает на губах легкую расслабленную улыбку, когда он говорит: — В начале было Слово, и слово это Логос. И слово это Бог. Как ты говоришь о звездах, и только тогда замечаешь их красоту. Говоришь о цветах, и они как наяву предстают перед теми, кто ни разу не видел их. Говоришь о добре и зле: определяешь их и ограничиваешь, запрещаешь смешиваться. Она о красоте. О жизни. О любви. Не нужно бояться: все в руках Небесного нашего Отца, все будет так, как предначертано волей Его. Он любит каждого из Своих детей, и не оставит, каким бы безвыходным ни казалось положение. Поэтому Книга еще и о надежде. А еще она о встречах. Мы никого не теряем навсегда, и мы встретимся вновь с каждым, кого любили, и кто любил нас. Если не здесь, то за гранью жизни. Дети увидят родителей, жена встретит ушедшего в море мужа, внук обнимет бабушку и братья вновь сядут за один стол. Нужно только не терять надежду и жить дальше. Делать, что должно. Заботиться о тех, кто дорог.

Она... О тебе, потому что вот она ты, хрупкая как веточка, сильная, как река, яростная как майская гроза и спокойная как пруд в жаркий июльский полдень. Ты сама жизнь и есть, сотканная из контрастов, из взвеси утреннего тумана и папоротникового сока, пахнущая разогретой смолой и запечатанной в янтаре секунды свободой. Он, конечно, об этом не скажет вслух. У него обеты и клятвы, у него Книга о Том, кто есть Любовь, всепоглощающая и всепрощающая. Подменить его на последнюю из Туата да Даннан — как минимум богохульство.

В её языке баланс света и тьмы, ночь сменяет рассвет, и нет ничего прекраснее приглушенного сияния оттенков зари: золото в волосах, пыльная роза щек и губ, изумруд зарождающегося дня в глазах. Не из-за самой красоты, только оттого, как она воплощает и обрамляет суть, подобно тому, как рисунки и орнаменты обрамляют и отражают содержание Книги. Без них она была бы все так же ценна, просто не так бы бросалась в глаза, не привлекала бы завороженных взглядов — но надежды и любви в ней от этого бы не убавилось.
Воплощение леса, воплощение жизни, от света она становится только теплее и живее.
Её языком поют птицы и разговаривают звери, языки эти Брендану не знакомы, — но они прекрасны. Не обязательно понимать, чтобы уважать, беречь и восхищаться.

В капле дождя преломляется солнце, и она горит, сама как маленькая звезда.

+1

9

Они говорят на разных языках. В её - мягкий перезвон колокольчиков с зачарованного посоха, способный и указать путь в землю вечной юности, и увести в болотные топи; в её языке нет слов, чтобы говорить о едином и всемогущем Боге или о жизни как таковой. Эшлинг юная, пусть и вечная почти по меркам сыновей Миля, в её днях всё искренне и просто, в её мыслях всё больше песни и чувства, ей о мире как таковом думать прежде не приходилось. Она о жизни слышала от взрослых, но те уснули раньше, чем Эшлинг выросла, уснули или запрятались поглубже в своих сокрытых от людей норах.

Они говорят на разных языках, но Эшлинг, кажется, понимает.
Всё так же смотрит на Брендана, но делает пару шагов к ветвистому дубу и опускается на один из его корней. Дуб отвечает ей низким урчанием-рокотом, она улыбается благодарно - внутри, но дереву благосклонность хранительницы леса всяко ценнее нелепой гримасы на человеческом лице.
Брендан вот тоже не губами улыбается - словно сердцем, и Эш так тепло вдруг от того, что она это чувствует, его - чувствует.

В его словах - миры, в которых Эш никогда не бывала, надежды, которых у Эш никогда не было. Люди, которых Эш никогда по-настоящему не знала.

Эшлинг слушает - и, кажется, понимает, но совсем не то, о чём говорит Брендан.
- Она...
- О тебе, - договаривает, когда Брендан обрывает фразу. Ей "логос" говорит не больше, чем "Бог", в котором слышится прописная буква, одна из этих закорючек-картинок. "Небесный отец" - Луг или Белен, а может, Дагда? Кто из них стал бы достаточно важным, кто из них так неосторожно засветился перед людьми, что теперь от его имени обещают все эти небылицы? Встреча со всеми, кого потерял, вечная любовь и забота божества... Эш в словах Брендана слышит сказку, быстро оставляет затею искать параллели.
В языке племени богини Дану есть слово "бог", но значит оно, кажется, совершенно другое. Их боги не милостивы, их боги - вовсе не о тех, кто им молится, не о тех, кого эти боги породили, создали, покорили или даже стерегут. В их мире есть природа и её неизбывные правила, есть стихии и божества, что их воплощают, есть круговорот жизни и его неотвратимость - главный и единый закон.
Никто не отделяет "добро" от "зла". Есть сильные и слабые, удача и случай, есть жизнь - во всех её проявлениях, и есть смерть, которую так легко спутать с вечным сном или новым рождением.
Да, история Брендана больше похожа на сказку.
С другой стороны, туата де дананн всегда знали, что они в этом мире не одни, что есть божества древнее и сильнее. Может, пока Эш засыпала в своём лесу, сыновья Миля нашли нового бога?

- Она о тебе, Брендан. О мире, который ты увидел, о законах, в которые ты веришь, о знании, которое ты несёшь. О том, как и зачем ты живёшь. Ты и... другие. Такие, как ты. Да? - ей нравится. Такую книгу она хотела бы прочесть - может, это помогло бы заново познакомиться с давним другом, по-настоящему понять, какими были для него эти долгие годы.

+1


Вы здесь » ex libris » фандом » возвращайся [the secret of kells]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно