ex libris

Объявление

Ярость застила глаза, но – в очередной раз – разум взял своё и Граф легким аккуратным движением руки перехватил Виконта, будто бы тот ничего не весил, и, мягким, останавливающим, движением не дал вспороть шею поверженному некроманту.
— Тут достаточно крови. Он умрет и сам.
Быстрый, внимательный взгляд в сторону человека и вопросительно приподнятая, аккуратная бровь – умрешь же?
Возмущённый вздох – французский.
Хриплый свист через сжатые губы и такой же прямой взгляд в ответ Кролоку. Выживет. Слишком сильный. Слишком долго общается со смертью на ты. Возможно даже последний из тех, первых, что заключили контракт с костлявой.
— Мессир?
Адальберт тоже сохраняет хладный рассудок, чуть взволнованно посматривая на треснувшие зеркала – всплеск силы, произошедший буквально несколько минут назад, вновь зацепил всех. Франсуа тоже пытается сказать что-то, но вместо слов издает очередной булькающий звук и бросается в сторону уборной.
Ситуация сюрреалистична.
Ситуация провокационна.
Рука расслабляется на талии Герберта, не потому что Эрих этого хочет, а потому что в его пальцах сминается ткань тонкой рубахи обнажая… обнажая. На самом дне синих глаз все еще клокочет ярость, и только Виконт сможет понять её суть – не должна была сложится подобная ситуация в эти дни. В любые другие, но не те, что должны были принадлежать им для осознания, понимания, расставления литер и точек.

Лучший пост: Graf von Krolock
Ex Libris

ex libris crossover

— А ты Артёма Соколова видел? – Вася спросил у него первое, что на ум пришло.
— Ну да, он меня рекомендовал.
Вася завистливо хмыкнул, взведя курок.
Никто не понял. До сих пор дело висит без подозреваемых. Стечение случайных обстоятельств.
А Вася и ничего не знал. Спустя три часа после назначенного времени телеграфировал в Москву, что не встретил на перроне напарника. А где мальчик-то? Куда дели?
Ему так и не ответили.
Вася не даже самому себе не смог объяснить, зачем.
До какой-то щемящей завистливой боли в груди он чем-то походил на Артёма, то ли выправкой, то ли молчаливостью. Вася не понял, а, убив, в принципе утратил возможность разобраться. Да чё там было-то, Соколов – это класс, это верхушка, это интеллигенция, как его можно сравнивать с каким-то босяком-курсантом?
Артём бы не позволил себя просто так пристрелить в тёмной подворотне. Никогда.
Вася получил такое моральное удовлетворение, увидев, как разъехались некрасиво молодецкие ноги, как расползлась на груди рубашка. Некрасиво, неправильно, ничтожно. Вот тебе и отличник. Вася с удовлетворением потыкал носком ботинка в ещё румяную щеку, пытаясь примерить на его лицо Тёмино.
Но ничего даже близко.
Это успокаивает его на некоторое время.

Лучший эпизод: чёрный воронок [Eivor & Sirius Black]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ex libris » фандом » I dream of the winter in my heart turning to spring [greek mythology]


I dream of the winter in my heart turning to spring [greek mythology]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[html]<div class="episode3"><div class="episodeinner">

    <span>I dream of the winter in my heart turning to spring</span>

    <span class="episodecita">While the ice gives way under my feet<br>
And so I drown with the sun</span>

<div class="episodepic3">
    <img src="https://i.imgur.com/PHbRERp.png">
</div>

<div class="players3"><span>
     Persephone, Moros
</span></div>

<p>
I open my eyes with a sigh of relief<br>
As the warmth of summer's sunlight dances around me<br>
And I see you with dead leaves in your hands
</p>

<div class="data3"><span>
    какое-то место / какое-то время
</span></div></div></div>[/html]

Отредактировано Moros (03.08.22 19:37:41)

+2

2

Когда все успело опостылеть? Стать настолько обыденным и невозможным, что исчезали все желания кроме одного - кричать, упав на колени, сжимая пальцами собственную голову в стремлении раздавить, выдрать волосы с корнем. Чтобы почувствовать хоть что-то. И доказать самой себе что ты все еще живешь, а не превратилась в истукан, бродячую статую самой себя, что до сих пор откапывают археологи в самых разных уголках земли.
И ни одна не похожа на правду. Те, что имели сходство, давно утрачены в вековой пыли или покоятся в потайных комнатах замка. Когда она успела стать культом для собственного мужа? Когда она потеряла тот момент, мгновение, когда он начал сходить с ума? Все ведь копилось уже долгое время и можно было заметить, а что теперь? Пленница в собственном доме, пленница собственного мужа, пленница собственного разума. Гадес болен и неразумен, но никто кроме Персефоны этого не замечает.

Ветер бросает в лицо горсть пожухлых листьев и какой-то фантик, приносить запах затхлости и гниения. В темной подворотне горит всего один фонарь, освещая настолько мало пространства, что скорее мешает зрению, чем помогает разглядеть дорогу. Грохот опрокинутого мусорного бака и истошный крик кошки довершают картину одного из самых неблагополучных секторов Бронкса. Что она здесь делает? А как еще почувствовать себя живой, не забытой, разобраться в собственных эмоциях и чувствах. Когда ты создание света, но тебя так тянет во мрак. Когда просыпаешься ты от голоса отнюдь не супруга, а от другого, что пронизывает до самых мельчайших нервов в кончиках пальцев и исчезает с рассветом. Что с ней...

Похабные шуточки, раздающиеся вслед, пролетают мимо ушей. Ни один смертный не в состоянии навредить бессмертной богине, даже находящейся в полной растерянности. Тяжелые каблуки глухо ступают по асфальту, сминая промокшие листовки, отпинывая пустые пивные банки. Почему она здесь? Она даже сама себе никогда не признается в этом.
Посреди густо расписанной плохого качества граффити стены открывается невидимая в этом выблевке "художника" дверь. Оттуда вываливается изрядно выпившая компания, которая едва стоит на ногах - Персефоне приходится сделать шаг в сторону, освободив путь. Сладковатый дым, звуки музыкальных инструментов, хохот и чьи-то крики. Кто бы мог подумать, что ее путь лежит именно в этот хаос. Но тем не менее блондинка ныряет внутрь, как загипнотизированная.

Этот голос... Он снова здесь, он одновременно заставляет тебя расслабиться и почувствовать счастье, но в то же время сжатые зубы ничего не говорят о расслаблении. Ее личный наркотик и тайна, закрытая на мириады замков.
Голос поет и, кажется, только для нее. А может быть ей всего лишь хочется так думать...
Протолкавшись к бару, Персефона занимает свободный стул, но не поворачивается в сторону сцены. Искушение велико, оно буквально тащит на аркане, но она предпочитает ломать себя и оставлять тайну тайной. Смешно, богиня весны, новой жизни, владычица загробного мира - и разваливается на части. О какой новой жизни может быть речь, если она о своей позаботиться не в состоянии?

Влюбиться в неизвестный голос.

Персефона слышит девичий вой и усмехается, опустив глаза. Глупые, вы тоже попали под этот магнетизм... На мгновение, украдкой, бросает взгляд в сторону сцены - но клубы синтетического дыма скрывают музыканта, очерчивая лишь его силуэт. Значит не нужно, значит, ей не обязательно знать.
Богиня убирает от лица локон светлых волос и отворачивается к бару. Перед ней на стойке оказывается бутылка пива. В ответ на вопросительный взгляд, бармен кивает в сторону другого конца стойки, где стоит слишком юный, но уверенный в себе, парнишка и сально улыбается. Богиня не хочет привлекать к себе внимание, но в зеленых глазах за скукой на мгновение мелькает божественный гнев, бутылка в его руках разлетается вдребезги. И снова скука в глазах, снова можно прикрыть глаза и на мгновение почувствовать, что голос поет для нее.

Грязный бар на закоулках цивилизации, липкий от алкоголя и грязи пол, толпа сомнительного качества людей, богиня, бегущая от своей жизни прочь ради одного мгновения призрачного счастья. Сегодня ее никто не найдет, сегодня жизнь принадлежит ей.

+3

3

Ему было всё равно. Где играть и для кого. Зрительный зал терялся в темноте. Толпа на танцполе превращалась в безликую массу, скопище однообразных теней, лишенных индивидуальности и каких-либо отличительных черт. От этого клубка человеческих фигур исходили волны внимания и интереса, эмоций, которые имели значения и ценность сами по себе, без какой-либо привязки к конкретному испытывающему их человеку.

Душный воздух бара, тесного и темного, дрожал от запахов и эмоций. От вибрации звуков, оглушительного воя гитар и грохота ударных, в которые Морос, обнимая гитарную стойку, вплетал собственный голос. В его пальцах тлела сигарета. Дым ее медленно поднимался к низкому, окрашенному в черный цвет потолку и смешивался с вонью пота, алкоголя и возбуждения, плотно витающей в воздухе. Морос, прикрыв глаза и касаясь губами микрофона, пел. Он пел, чувствуя, как музыка струилась вокруг и сквозь него, как звуки дребезжали вместе с еле слышными сейчас струнами судеб.

Он пел, ощущая, как его голос уносился вместе с музыкой, звуковой волной, словно поднимавшей его самого над всем этим бренным миром. Он чувствовал отклик безликой толпы перед сценой. Кожей ощущал ее ответный звон, дрожавший в бессчетных серебристых нитях судеб, что сплетались в темноте. Даже с закрытыми глазами он видел их блеск и трепетную дрожь… Мимолетные человеческие жизни, струившиеся вокруг и соприкасавшиеся друг с другом. Узор паутины, непроизвольно откликавшийся на звук его голоса. В эти мгновения, чувствуя этот отклик, это жадное возбуждение безликих человеческих теней, Морос чувствовал себя почти что вершителем. Не просто орудием рока, но настоящим, активным участником. Деятелем. Он ощущал себя художником, способным плести узор таким образом, каким хотел, направлять серебристое сияние хрупких линий так, как ему хотелось. Одним лишь тембром своего голоса. Одним лишь словом.

Только на сцене он ощущал подобную силу. Подобную свободу. Ведь обычно, в ходе своих обязанностей, своей многовековой работы на страже рока, всё, что он мог совершить, было заранее определено, заранее сплетено, заранее создано. И вовсе не им. Он мог лишь следовать заданному курсу и вся его сила, как ему самому казалось, не стоила ни гроша, так как она не давала ему воли.

На сцене, забывая о том, где он находился и для кого он пел – хотя на самом деле пел он всегда лишь для себя самого – он чувствовал свободу. Именно поэтому ему и был без разницы, в каких именно задрипанных забегаловках и грязных клубах, они выступали. Ему не было дела до того, кто именно собирался перед сценой – сотни хипстеров-эстетов или десятки героиновых наркоманов, байкеры или скинхеды, девочки-подростки или дамы бальзаковского возраста. Лишь ощущение собственной невесомости имело значение.

Он вкладывал в свой голос и это ощущение. Тягу к тому, что никак не достичь. Незримая толпа перед сценой отозвалась на эту эмоцию, пропустив ее через себя вместе с пробиравшими до костей басами. Морос плывет на этом, полном жизни и дыхания, эмоциональном отклике. На этой волне обожания… Они всегда реагировали на то, что слышали, даже не понимая до конца почему и на что именно реагировали. Он же в лучшие свои вечера выворачивал свою душу наизнанку.

Лишь спустя несколько песен Морос открыл глаза, окинув душный бар рассеянным взглядом. Толпа перед крохотной сценой распалась в отдельные лица, потные и бледные в полумраке. Серебристые нити звенели в воздухе, но ни одна из них не взывала к нему, теряясь в темноте и устремляясь дальше, куда-то где он не мог проследить за ней. Все, кроме… «Золото».

Судьбы бессмертных выделялись на общем человеческом фоне. Их нельзя было перепутать. Как нельзя было перепутать и ее.

Золотая нить вилась в воздухе и искрилась отчаянием…

Он помнил ее. Он помнил ее роковое решение. Если бы он сам приложил к нему руку, то мог бы с уверенностью сказать, что оно приведет к ее гибели. Но не Морос заставил ее съесть гранат. Правда в том, что никто не заставлял ее. И всё же это решение было роковым и настолько значительным, что он обратил внимание.

Бессчетное количество лет тому назад он стоял рядом, глядя на то, как сплетались воедино две золотые линии. Глядя на то, как подземные своды Аида озарялись ее светом. На то, как она, позабыв свой страх, ступила дальше во тьму. Во имя любви. «Как все роковые глупости... Эрос, ну и сволочь же ты». И тогда, когда богиня плодородия Персефона отринула Олимп и свет верхнего мира ради любви к Аиду, несмотря и вопреки… Тогда Морос испытал зависть.

Хотя чему было удивляться… Аид же тоже олимпиец. Пусть и выбрал себе Тартар в качестве владений. Но он не был родом из подземного царства. Он не был рожден во тьме и в мраке. Так что неудивительно, что к нему тянулась та, что была светом.

Порой, невидимой и бестелесной тенью, Морос приглядывал за новой супругой Аида. Он смотрел на то, как она обживалась в подземелье, как она ладила с супругом, как она покидала его каждый год и как возвращалась… Эта любовная история была одной из самых красивых, что Моросу доводилось наблюдать. И единственная, что наполняла сердце завистью. Желание невозможного. Заметив это позорное чувство, он запретил себе смотреть. Наблюдать. И несколько веков игнорировал Аида и Персефону полностью. Тяга к тому, чего никак не достичь.

И вот ее глаза смотрели на него с другой стороны прокуренного помещения бара. Впервые смотрели на него. Никогда раньше она не видела его. Никогда раньше она не смотрела на него. Никогда раньше не встречалась с ним взглядом. Морос сбился с ритма, его голос сошел на нет, гитара выла в пустоту. Сердце билось в груди и грохотало об ребра. Смрад переполненного бара вдруг показался тошнотворным.

+4

4

You're gone with the sin... - поет низкий голос и Персефона на миг опускает глаза, словно она виновна и кается. Да, она согрешила. Преступление, отринув собственного супруга, уйти вслед за тем, что так влечет и терзает душу день за днем, ночь за ночью. Тайно, словно преступник, что страшится солнечного света и под покровом благостной ночи теряется во мраке. Молчаливый укор Харона, все же безропотно доставившего Персефону через Стикс сюда, на землю. Я знаю, друг мой, я не права, но иначе не могу...

Через сколько наступит мгновение, когда Гадес поймет, что супруги нет рядом на атласных простынях, что она покинула его владения? Когда мощь божественного гнева сотрясет весь Аид, превращая в пыль бессмертные камни Тартара, осыпая листву с вечных деревьев Элизиума и повергая в Хаос привычный уклад вещей? Сотрясется земля, схватится за голову Зевс. Персефона усмехнулась.

Ей настолько это было сейчас безразлично. Она сомневалась, найдет ли в своей бессмертной душе хоть один росток надежды, новой жизни, любви? Или же все внутри рассыпалось прахом, погребенное под гнетом давления и мазохизма. Нет, пожалуй, росток есть.
Богиня вновь обращает свой взгляд на сцену, лениво прищурив глаза, словно и не пытаясь проглядеться сквозь испражнения дым-машины на сцену, но все же надеясь... да!

Дым на мгновение рассеивается и Персефона натыкается на взгляд светлых глаз. Бессмертный молнией прошибает в голове и первой трусливой мыслью мелькает желание мгновенно исчезнуть, но богиня старается взять себя в руки, длинные ногти до крови впиваются в ладони, останавливая. Голос обрывается и несколько мгновений бессмертные не сводят друг с друга глаз, но музыка продолжает играть. Звуки искажаются, кажется, даже начинает звенеть в ушах. Она тонет в этих глазах, даже не пытаясь позвать на помощь. Мы тонем под музыку — вот это первый класс!.. сказывается долгое общение с саркастичным Хароном и Персефона практически слышит его насмешливый голос. Но даже Харон не знает о тайне богини, что несет весну в мир. Эта тайна недоступна даже Эвридике.

Толпа тем временем осознает, что исполнитель перестал делать то, что должен, то есть исполнять песню и это явно не так должна исполняться песня. Недовольный ропот и гул нарастает, превращаясь в буйство эмоций, где-то раздаются крики, начинается драка. Важно ли это? Отнюдь.

Персефона прерывисто вздыхает, словно решаясь на что-то, что противоречит ее природы. Гименей пытается удержать в руках поводья брачных уз, но они рвутся в его руках, рассыпаясь ветошью, когда Персефона наконец встает со стула. Выбор сделан.

Медленно, невыносимо, словно готовящаяся превратиться в лед вода, что густеет и тянется словно масло, Она опирается о барную стойку, на мгновение решая, стоит ли оно того. О, определенно стоит. Хоть один раз пожить для себя, сделать то, что просит ее душа, ее сердце. Шаг, еще один. Рядом толкаются пьяные и находящиеся в наркотическом дурмане смертные, но каждого словно отбрасывает, стоит ему коснуться богини. Она идет, медленно, а зеленые, словно сочная трава, глаза не отрываются от взгляда того, чей голос она слышит каждую ночь. Но вот сейчас он молчит. Почему ты молчишь? Пой... спой для меня... не молчи, не разрушай то, что осталось от моей души... она останавливается в первом ряду, золото волос словно отбрасывает блики, а может это просто обман зрения?

Персефоне кажется, что окружающие попросту исчезли, что она стоит одна на этом танцполе, а он стоит на сцене. Время растягивается и замирает. Что же будет дальше? Что она будет делать? Что если сейчас все рассыплется на мириады осколков и уши заполнит зловещий смех безумия Гадеса, подстроившего такую страшную ловушку? Слова застревают в горле. Не мудрено, когда не знаешь что сказать. Ты ли шепчешь мне во снах? Ты ли тот, кому под ноги придурок Эрос безжалостно бросил сердце любимой дочери Зевса? Что ты сделаешь? Почему мне так хочется коснуться твоего лица?

Словно все кошмары стали явью, словно все сладостные мечты о счастье сбываются. Сладкая амброзия с осколками стекла, что ранит и дает наслаждение.

+3

5

Шаг за шагом, одним плавным движением за другим, она топтала его душу. Втаптывала его в бетонный пол клуба своими узкими ступнями. Морос не мог отвести взгляда от того, как она приближалась к сцене, и безликая толпа расступалась перед ней, словно морские волны. Она приближалась и приносила с собой ароматы весенних трав и свежести. По пятам ей следовала весна и искры зеленого света… «Лесная нимфа…» Морос не помнил, чтобы когда-либо кто-то из олимпийцев смотрел на него так. Чтобы кто-то из них вообще смотрел на него. Глядя на нее ранее из мрака, он видел ее, видел окружавшую ее ауру тепла и весенней новизны. Она была воплощением новой жизни, истоком, потоком кристально-чистой рудниковой воды, белых подснежников, пробивавшихся ослепительно яркой зеленью ростков сквозь толщу льда. Она была песней нового дня, восходом солнца и прохладным порывом утреннего ветра.

Она не могла быть здесь. Он бы заметил, если бы ее нить привела ее к нему… Он бы заметил, не так ли? Но нет, ее судьба – ее рок – был переплетен с другой жизнью, с другой смертью, с другим. Он помнил этот рисунок, замысловатое переплетение света и тьмы, весны и беспроглядной, мертвой зимней стужи. Изумительно прекрасная в своем трагизме история любви. В своей неправильности и обреченности. Самые красивые чувства всегда тлели обреченностью и безысходностью. Он распознавал и ценил их по роду своей деятельности. Хрупкая и безнадежная красота безысходности. Того «злого рока», от которого невозможно было скрыться, которого невозможно было избежать и любые попытки лишь сильнее натягивали роковые нити, сжимавшиеся смертельными тисками. Такими же тисками была трагичная любовь. Именно та, что соединяла несоединимое, обрекая на гибель.

Она не должна была быть здесь… Она не могла смотреть на него так. Она не могла видеть его. Но взгляд ее прожигал его сетчатку. Ослепительно яркий взгляд, в котором горели тоска и стремление. Настолько живое и отчаянное, что Морос задыхался. Запах свежей травы, весенних цветов и свежего бриза лишал дыхания. Аромат весны и сладостного желания. Того самого, что она дарила Гадесу? Та же самая страсть, которой он столь мелочно и яро завидовал из тени? Нет… «Не может быть…»

Она смотрела на него столь открытым, столь откровенным взглядом, благоухая весенней свежестью и живой страстью, что Морос понимал, что всё пропало. Мир кренился, нити судьбы звенели в ушах, норовя лопнуть. Всё летело в Тартар.

Музыка продолжала играть. Ребята из группы поглядывали на него, ожидая его вступления. Морос с придыханием начал петь, потому что ее глаза просила об этом. Он пел для нее, понимая, что не стоило этого делать. Голосовые связки вибрировали в глотке. Он чувствовал, что всё было неправильно и не так, как полагалось, но ее взгляд… Она сама, стоявшая будто бы совершенно оголенной во всей своей красе и неприкрытой пылькости посреди замызганного клуба, наполняла Мороса напряженной, сладкой тоской. Электричеством, что струился по жилам страстью.

– I crave for your scent sending shivers down my spine…

Песня закончилась слишком быстро, каждое слово обращено только к ней, той, кого здесь не должно было быть. Не могло было быть. Но она не исчезла с последними тактами музыки, не растворилась в криках публики. Она осталась стоять перед сценой, не отпуская его взгляд. Ему казалось, что стоило лишь отвернуться на миг, лишь моргнуть, и она пропадет, как то видение, которым являлась. Нити судьбы отчаянно звенели вокруг. Морос чувствовал приближение чего-то значительного. Катаклизм. Смерть. Трагедия. Знакомое ощущение, но на этот раз оно не играло никакой роли. Весь мир мог катиться в бездну.

Персефона в самый разгар зимы покинула Аид, чтобы послушать его выступление? Мир уже катился в бездну.

Морос отпустил стойку микрофона, не обращая внимания на удивленные взгляды музыкантов и недоумение публики. Концерт не должен был кончаться так рано. Сетлист еще не дошел даже до середины. Но Моросу было всё равно. Он чувствовал, что в зале зрело недовольство, которое быстро разрастется до агрессии. Разгоряченная алкоголем досада выльется в насилие, вандализм и массовую драку. Толпа разнесет клуб. Кому-нибудь обязательно проломят череп. Кровь и гибель. Нити вопили об этом. Судьба уже сплела свой роковой узор. Но Моросу было всё равно. Он, не мигая, смотрел на Персефону и, спрыгнув со сцены в зал, остановился перед ней.

Вблизи она благоухала неприлично приятно. Теплым сладковатым ароматом полевых цветов и свежих персиков, того же оттенка, что румянец на ее щеках. Бархатная кожа. Он ощутил ее мягкость еще до того, как протянул руку, коснувшись ее лица – осторожно, будто бы опасаясь, что это прикосновение могло спугнуть ее. Почему «будто бы»? Он не просто опасался. Он был уверен, что она растает в воздухе в любой момент. Потому что как могло быть иначе?

– Что ты тут забыла? – спросил он, задаваясь именно этим вопросом.

Он не обратил внимание на то, как группа поспешно скрылась за кулисами, а толпа зрителей вокруг приходила в неистовство. Смертные, что с них взять? Лишь пронзительная красота перед ним имела значения. Невозможная и неправильная и оттого еще более прекрасная. Моросу всегда нравилось то, что привносило дисгармонию в слаженную мелодию вселенной. Ему особенно нравилась всегда именно та неправильная нота в любой гармонии, тот маленький изъян в идеальном целом. Так и она сейчас была этой великолепной неверной нотой.

+4

6

Это словно поединок, в котором нет проигравших и победителей, это равная битва с своем неравенстве, и Персефона знает, что именно она проиграла. Она проиграла уже тогда, когда решила выйти в мир смертных, именно в тот момент, когда поняла, что не в силах больше сидеть взаперти. Когда нарушила порядок, установленный так давно, что уже и сама не помнит. Воспоминания подернулись пеплом забвения, даже бессмертные, нить жизни которых бесконечна, и тянется искрящимся лучом сквозь века и тысячелетия, могут забывать.
Если они того захотят.
Хотела ли Персефона забыть? Тот цветок, ту бешеную скачку, когда пальцы до боли вжимались в поручень колесницы, несущей ее от света солнца, от матери и отца в Аид, мир, принадлежащий усопшим, те кроваво красные зерна граната, которые она съела добровольно?..
Забыть.
Чтобы сейчас, в тот момент, когда сердце наполнено отчаянием и готово разорваться от боли, от жалости к самой себе, позволить впустить в себя что-то новое. Что то забытое..?

Она не знала, любовь ли это, страсть или похоть, чувства смешались в ужасный комок, словно с ними поиграл маленький озорной котенок, спутав в такое невообразимое нечто, что справиться здесь могут только ножницы.
Если бы все было так просто, взять ножницы, способные резать чувства, и обрубить все то, что причиняет боль, что дает любовь, чтобы не чувствовать себя так, словно совершаешь самую большую ошибку в своей жизни.
Но она пошла на это намеренно.
И вот сейчас, когда она стоит так близко от него, стоит и не может вымолвить ни слова, она просто смотрит. Слова не нужны, глаза говорят гораздо больше, она не в силах отвести взгляд от их холодной глубины, темной в освещении софитов, словно море, словно небо перед штормом. Он начал петь, а у богини перехватило дыхание, сердце словно сжали в тисках, потому что это был тот самый голос. Тот самый голос, который звал ее во снах, наполняя душу томной негой, что из сна не хотелось уходить. Она просыпалась разбитой и готова была кричать от отчаяния, разбивалась на части, если ночью она не слышала его.
Кто ты?..

Она молила, она звала, она знала, что он существует не только в ее голове, что это не безумие, насланное Лиссой, а она не спятила, он вот, здесь, он смотрит на нее, он поет для нее, она уверена. И никого вокруг нет, они вдвоем в этом гулком пустом зале, заполненном синтетическим дымом, который пронизывают лучи лазеров, останавливающихся на нем.
Песня заканчивается и он спрыгивает со сцены вниз, направляясь к ней, а она не смеет пошевелиться, она лишь стоит и смотрит, запоминая черты лица, изучая и узнавая его, делая оттиск в памяти. Судьба неумолима, она не знает, сможет ли она увидеть его еще раз, сможет ли услышать его голос, сможет ли почувствовать терпкий холодный аромат, смесь табачного дыма и морской соли, озона и обволакивающей тьмы. Он словно создан из тьмы, которой придали очертания мужчины, она плещется в глубине его бездонных глаз, его присутствие ощущается остро, слишком остро, словно электрический ток пробежал по коже и остался на кончиках пальцев.
Он так близко.

Недовольный гул толпы, что концерт прервался, а музыканты ушли за сцену, отвлекал, Персефона сделала жест рукой, отделяя их обоих пологом безмолвия. Они погрузились в абсолютную тишину, она лишь слышала его дыхание и свое сердцебиение. Он был везде, всюду, Персефоне хотелось сбежать и хотелось броситься к нему, коснуться его, раствориться в его мраке без остатка.
- Я думала, что ты мне скажешь, - богиня улыбнулась самыми уголками губ, не отрывая взгляда от его лица, - Это был ты? - она задает вопрос, хотя сама прекрасно знает ответ, но она хочет услышать это от него, словно подтверждение.
Что он реален, что он существует не только в ее воображении.
- Это был ты...

В голове бьется столько вопросов, и ни один из них она не хочет произнести вслух. Он и так может прочитать их в ее глазах, зачем выпускать пустые слова в этот бренный и лишенный смысла мир, который разобьется для нее на осколки, если он сейчас исчезнет.
Если он больше не будет присутствовать в ее жизни, то она, наверное, погибнет.

+3

7

Безмолвие поглотило толпу и суету вокруг. Полог тишины окутал их двоих, словно родные, уютные своды тьмы. Смертный мир всё еще существовал вокруг, и стоило лишь приглядеться, прислушаться, как его острые углы эмоций, запахов и шума проступили бы вновь с предельной ясностью. Но Морос не желал возвращаться. Ощущение этого обособленного кокона, в который их мановением бледной, тонкой, словно тростинка, руки погрузила Персефона, было слишком приятным, слишком интимным и волнительным. Покидать эту тишину, в которой каждый ее вздох, каждый удар ее сердца, каждое самое микроскопическое движение заполняла собой весь мир, не хотелось. Аромат весенних цветов и свежести наполнял воздух вокруг, проникал под кожу и будоражил чувства.

Золотая нить ее судьбы еле слышно звенела солнечным светом и мелодичным перезвоном. Она будто бы игриво вилась вокруг него, норовя прикоснуться к его тьме. И это было соблазнительно само по себе. Невозможно и неожиданно.

Морос мало общался с олимпийцами. Они избегали его, не считая себе ровней. Как и всех выходцев из подземного мира. Он знал, что рожденные в олимпийском сиянии с презрением относились к «порождениям тьмы». Вряд ли они считали их за богов и, как подозревал Морос, раздражались от необходимости считаться с ними. Олимпийцы были заносчивыми снобами. Ну и пусть. Что было с них взять? С избалованных, выросших на нектаре и амброзии слабаков, которым всё всегда преподносится на блюдечке. Они не были лучше детей бездны. «Скорее наоборот».

Но всё же олимпийцы бывали невероятно прекрасными. Несмотря на всю свою заносчивость, на всю свою избалованность и слабость… Им была присуща красота столь идеальная, столь ослепительная. Та, что могла возникнуть лишь в этом божественном сиянии, которого не знала тьма бездны. Эта их безмятежность, эта их легкость… всё то, чего был лишен Тартар. Всё то, что приносил с собой свет. И Персефона… Персефона была олицетворением всего этого.

Морос понимал, почему Гадес потерял голову. Почему забрал то, на что – уже – не имел никакого права. А ведь тот же Гадес был ей куда ближе, чем он, Морос.

Гадес - олимпиец, спустившийся в Аид и забравший себе то, что напоминало ему об Олимпе – Персефону. У Мороса подобных оправданий не было. Ему она не напоминала о том, что он когда-то знал. Не напоминала о том, чего он лишился. Ведь то, что она олицетворяла, у Мороса никогда и не было.

Ее глаза искрились целыми вселенными. Мириадами миров. Вечностью. В них плескались жизнь и эмоции, вопросы и отчаяние. Ее взгляд манил и притягивал не меньше ее весеннего аромата. Не меньше золотистого звона ее судьбы. Не меньше сбившегося ритма ее пульса, выдававшего волнение.

Был ли это он? Пел ли он для нее?

Он не знал.

Он пел для всех обреченных, для несчастных влюбленных, для потерянных и заблудших душ. Порой ему казалось, что это тоже было частью его силы – доносить свой голос до тех, кто в нем нуждался. Со смертными это было просто – они приходили на его концерты, не замечая никакого подвоха. Да и подвоха не было. С бессмертными же… По правде говоря, бессмертные на его зов с тех пор, как он начал свою музыкальную карьеру, не отзывались. И Морос считал, что они его просто не слышат. Не настроены на нужную частоту.

До этого вечера. До ее появления.

Хотел бы он ответить, что да, пел специально для нее. Ее глаза молили его ответить именно так. Подтвердить то, что она так жаждала услышать. Сказать, что он звал ее. Сказать, что он ждал ее.

Но правда была иной. Быть может, он и хотел бы позвать прелестную супругу Гадеса. Если бы верил, что в этом был какой-либо смысл. Если бы верил, что та история любви жизни и смерти, которой он так завидовал столько веков тому назад, имела к нему хоть какое-то отношение…

Но их миры не пересекались, даже когда она обитала в царстве мертвых.

Тем поразительнее и острее было стоять так близко от нее, в этом коконе тишины, за границами которого бесновались смертные. Морос вдруг ощутил, будто бы за пределами их крохотного, хрупкого мирка рушились целые вселенные, погибали цивилизации и народы, но ему было всё равно. Ведь она стояла перед ним, невозможная и невыносимо прекрасная, цветущая словно весеннее утро, словно рассвет нового дня. Смотрела на него одного и существовала будто бы для него одного. От этого кружило голову.

– Я, – выговорил Морос. И это было правдой. Если она захотела его слышать в те ночи, когда он пел, то услышала. Если ей нужно было его услышать, то… «Она потеряна. Обречена…» Несчастна? Морос на миг пожалел, что перестал следить за судьбами самой знаменитой пары Аида. За любовной историей, которая стала легендой. Но даже он не был настолько мазохистом, чтобы любоваться на то, чего ему самому никогда было не достичь.

Ее кожа сияла в полумраке клуба. Она выглядела невозможно мягкой и гладкой на ощупь. Кончики пальцев покалывало от внезапного порыва коснуться ее, ощутить ее тепло и структуру. Но Морос не мог заставить себя поднять руку и притронуться к ней. Казалось, что стоило лишь нарушить то зыбкое расстояние между ними, как Персефона растворится в плотном воздухе, подобно призрачному видению.

– Тебя будут искать, – зачем-то прошептал он. И это было самое глупое, что только можно было сказать. Он представил себе, как за ней по пятам мчатся зубастые стражи Аида. Яростная погоня, которая закончится тем, что ее потащат обратно под землю. Сердце возмущенно забилось сильнее. «Это так неправильно!» Ее, легкую и воздушную, нельзя было держать взаперти, ее нельзя было обрекать на тьму и заточение. – Разве тебе не полагается оставаться в Аиде до весны?

Отредактировано Moros (06.08.22 16:33:51)

+3

8

Он ответил и по коже Персефоны словно пробежались сотни мурашек, царапая маленькими коготками ее всю. Осознание того, что их не разделяет теперь плотный белесый туман сна, расстояние разума, отголоски прошлого и будущего, что он здесь, перед ней, отвечает ей, смотрит на нее. Она смотрит в его глаза и тонет в их мраке, погружаясь все глубже и глубже, абсолютно теряя волю. Она понимает, что пропала, что сейчас, если она сделает шаг, если коснется его, то пути назад уже не будет, она пропадет и потеряется, растворится в эмоциях.
Кто-ты, почему же ты так на меня влияешь?
Зачем притягиваешь к себе магнитом?
Зачем лишаешь воли напрочь?
Вместе с этим она готова расправить крылья и воспарить, сердце гулко бьется, то и дело сбиваясь с ритма. Но будут ли это крылья света, воплощения весны, или же она расправит крылья густой ночи, мрака, но воспарит выше?
Или же земля под ее ногами разверзнется и она будет падать, бесконечно падать вниз и никогда не достигнет дна...

Что она вообще ожидает? Что ждет ее, их? Да и можно ли вообще говорить "их", может она просто накрутила себя, может он сейчас исчезнет и растворится в воздухе, а вместо него появится дикая улыбка Гадеса. И тогда она больше никогда не выйдет на поверхность, она окажется навеки пленницей собственного мужа в собственном доме, в черномраморном дворце посреди садов Элизиума.
Она сделала шаг, совсем небольшой, но словно перешагнула пропасть. Он наблюдал. Он смотрел. А она не могла понять, о чем он думает. На ее же лице читался целый спектр эмоций, она просто физически чувствовала, как в ее глазах плещется боль и тоска, надежда...
- Пускай ищут, - ее голос тих и его едва слышно, но она знает, знает, что он ее слышит. Ей кажется, что она может вообще ничего не говорить, что он все сможет прочитать сам. По ее лицу, по ее глазам... - Я не хочу возвращаться...
Персефона нервно запускает подрагивающие пальцы в копну золотых волос, откидывая их от лица. Ей надо успокоиться, ей просто необходимо успокоиться... Она ведет себя как глупая влюбленная девчонка, которая первый раз оказалась перед объектом воздыхания, а не как богиня, которая видела как сменялись эпохи. Влюбленность... а влюбилась ли она? Как можно идентифицировать ее чувства, что она испытывает?
Весна, лето, потом опять спускаться в Аид. Это колесо, повторяющееся год за годом, столетие за столетием, оно опостылело до тошноты.
Персефоне хотелось чего-то нового.
Персефоне, однажды смирившейся со своей участью, захотелось... свободы.
- Если ты скажешь мне уйти - я уйду.. - сердце сейчас выпрыгнет из груди, или же она сама его вытащит и предложит ему, мужчине, который стоит перед ней и словно окутывает ее полностью. Ее свет, ее олимпийское сияние переплетается с его мраком и тьмой, он не похож на олимпийцев, он порождение ночи и мрака, но она никогда не видела его в Аиде. Так много лет... так много веков он был рядом, а она не знала его. Что бы это изменило? Если бы она увидела его, услышала, в самом начале, еще до того, как она съела тот гранат, навеки связав себя с Гадесом, сложилась бы ее жизнь по другому?
Она этого никогда не узнает.
Еще шаг. Ей кажется, что она слышит биение его сердца, шум крови, бегущей в его венах. Она дышит им и пропитывается полностью, она раскрывает перед ним душу и  готова впустить его.
Только дай мне шанс.
- И никогда больше не потревожу твой покой.. - она переходит на шепот.
Одно движение - в бесконечность.
Один миг - в бездну.
Одно прикосновение - навсегда.
Персефона поднимает руку с тонкими длинными пальцами, но продолжает смотреть ему в глаза. Она не знает, что он ответит.
Но не молчи. Главное - не молчи.
Она кладет руку невесомо и нежно, ему на грудь, она хочет почувствовать, что он реальный, что не исчезнет видением, если она коснется его.
Под пальцами ощущается тепло. Живое тепло.
И сердце.
Возьми мое и можешь не отдавать ничего взамен.
Я не попрошу ничего.
Я исчезну и приму свою судьбу.
Я постараюсь тебя забыть.
Но не обещаю, что смогу это сделать.

+2

9

Тьма, как же он хотел, чтобы она и дальше «тревожила его покой»!

Окружающий мир смертных исчез совершенно и будто бы безвозвратно. Моросу показалось, что они с Персефоной остались одни во вселенной. Вокруг них раскинулось бесконечность и тьма, тишина и пустота. Всё, что существовало, сосредоточилось в ее глазах. В звуке ее шепота. В аромате ее кожи. В тепле ее руки, коснувшейся его груди. Тяжесть ее ладони, такой поразительно материальной, настоящей.

«Пусть ищут…» В этот момент было так сложно думать о чем-либо еще, кроме ее присутствия, что заполняло собой всё мироздание. Кто там мог ее искать? Где ей полагалось быть? Аид? Всё это казалось таким незначительным, таким нереальным. Таким несущественным.

Морос не отличался спонтанностью. Эмоциональные порывы не руководили его действиями. Он сотни тысяч раз видел, к чему приводило следование своим сиюминутным желаниям и страстям. Он знал, что именно порывы, необдуманные, недальновидные решения приводили к самым плачевным последствиям. Сквозь его пальцы постоянно скользили оборванные нити судеб, обреченных именно подобной спонтанностью. Он знал цену страсти. Цену любви. Цену желания.

Обычно, при виде того рокового стечения обстоятельств, к которому приводили обреченных душ их собственные страсти, Морос не испытывал к ним ни сочувствия, ни жалости. Он просто глядел на их злой рок с безразличием. Он не винил смертных за их решения. Они были ведомы своими чувствами, эмоциями. Это была их природа. Именно поэтому они и нуждались в нем. Потому что их эмоции вели их к нему. Кто-нибудь сказал бы, что это «плачевная судьба», кто-нибудь осудил бы их за безрассудство.

Но не Морос.

Морос никого ни за что не судил. Он не выносил приговоров, он не различал праведников от грешников. Осуждение не было его функцией. Более того, он понимал их мотивы. Он видел их тропы, узоры их судеб, что неслись в пропасть, к нему, мимо него, в небытие. Он понимал, что ими двигало. Но тем не менее, сам Морос не разделял их стремления.

По крайней мере, так он всегда считал.

Он испытывал эмоции. Он смаковал их. От боли и до наслаждения. Весь великолепный спектр, доступный смертным. Но он не позволял им руководить собой. Спонтанные порывы не было ему свойственны.

Он всегда был вне этих эмоциональных качелей, что терзали людей и даже бессмертных. Он имел преимущество наружного наблюдателя. Он видел чужие судьбы. Он знал их паттерны. Причины и следствия.

Рок руководил им в его работе. Вот что управляло им. Не желания, не страсти, а сила того самого злого рока, с которым он был напрямую связан. Это понимание позволяло сохранять холодную голову. Понимание того, что он, Морос, не более, чем орудие. Орудие рока.

Это его судьба. Его предназначение. Его природа.

Порой это безумно злило, раздражало и вызывало отторжение. Ощущать себя пленником собственной натуры… И быть может, именно поэтому он так хорошо понимал ее.

Персефону, богиню, что оказалась заложницей своей судьбы – «как и все мы!» – пленницей мужа, подземного царства, договора между богами. Морос видел это в ее взгляде, таком отчаянном, таком потерянном, таком полном надежды.

Сколько раз ему уже доводилось подобные взгляды. Большинство из тех, кто встречался с ним, смотрели глазами полными отчаяния. Обреченности.

Но не надежды. Обреченные души никогда не глядели на него с такой надеждой. Надеясь именно на него. Глядя именно на него. Видя именно его.

Нет, обычно они видели лишь собственную погибель. Собственный рок. Они не замечали Мороса. А если и видели его, то ненавидели и боялись, виня его в собственных промахах, в собственных судьбоносных решениях. Они считали его злодеем. Она же… Она смотрела на него, как на спасителя.

И от этого ее взгляда. От теплой – нет, горячей – руке на его груди. От взволнованного стука ее сердца, что отдавался в каждой клетке его тела. От дрожи в ее голосе. От сбившегося дыхания, обдававшим его кожу ароматом полевых цветов. От ее всепоглощающего присутствия и той веры, что она вкладывала в него, Морос ощутил щемящее, тягучее чувство в груди. Сердце болезненное сжалось, кольнуло, прошибло насквозь. Ее дыхание будто бы сквозняком и болью проносилось по его грудной клетке.

Морос никогда не совершал спонтанных и необдуманных поступков. Он понимал последствия подобных безумств, как никто другой. Но сейчас, впервые, он не просто понял, почему их совершали другие, но и прочувствовал это понимание. Ощутил тягу. Стремление. Желание забыть на любые последствия.

Потому что это – она – было куда важнее, куда ценнее, чем рок, чем судьба, чем смены времен года, чем всё, что угодно. Лишь бы она и дальше смотрела лишь на него одного.

Лишь миг потребовался Моросу на то, чтобы окунуться с головой в этот водоворот эмоций, которые вызывала в нем Персефона. В застарелую зависть, которую он в свое время испытывал в Аиду. В то далекое желание обладать столь же прекрасной, столь же бессмертной и неповторимой любовью, которая досталась повелителю подземного царства.

Морос не был повелителем ничего. Он не был олимпийцем. Он не был воспетым в мифах и песнях божеством, которому поклонялись миллионы. Он был существом тьмы. Тем, кто терялся в тенях. Голосом в темноте, что нашептывал смертным то, чего они боялись. Он был их собственными страхами. Их неверными решениями. Их ошибками. Их неуверенностью. Их злым роком.

Но сейчас, она видела в нем куда больше всего этого. И за это хотелось уцепиться изо всех сил и никогда не отпускать. Растворится в ее взгляде и стать именно тем, кого она видела. Персефона… «Быть может, у нее склонность к чудовищам из тьмы…» Эта мысль промелькнула молниеносно, но обдумывать происходящее сейчас совершенно не хотелось.

А хотелось совершать безумства и плевать на последствия.

И вместо ответа, Морос шагнул ближе – аромат ее волос обдал его опьяняющим облаком, ее тепло окутало его сладостной мукой – и обнял Персефону за дрогнувшие плечи, такие хрупкие, такие деликатные, такие изумительно настоящие, что их хотелось сжимать в руках до конца времен. Ее обращенное к нему лицо занимало весь мир. Ее глаза сияли вечностью и обещаниями. Сердце вырывалось из груди и болело. Морос чувствовал себя будто бы заболевшим. Именно так смертные ощущали себя в лихорадке… Но до чего же это было упоительным ощущением.

Морос призвал тени, скопившиеся по углам клуба, и позволил тьме поглотить их с Персефоной. Ласковые, привычные крылья первозданной темноты сомкнулись вокруг них, забрав из мира смертных и окунув в Тартар.

Тишина. Пустота. Черные волны бездонного, неподвижного озера бесшумно струились во тьме. Водоем словно вязкая нефть. Черная, древняя. Сотканная из тьмы и ничего.

Морос перенес их туда, где сам он всегда ощущал себя свободнее и счастливее всего – в самый отдаленный и покинутый уголок Тартара. Туда, куда не заглядывал никто из живых или мертвых. Туда, где он частенько проводил свое время, наслаждаясь переливами тьмы и покоем. Здесь нити судеб казались не более, чем далеким эхо, отголоском других миров. Здесь не ощущалось ни время, ни пространство.

Персефона в этом мраке казалась неуместной, клочком света, что озарял пространство вокруг себя. Она казалась единственно осязаемой вещью здесь, где воздух был вязкой тьмой и не существовала света как такового. На миг Морос испугался, что зря позволил себе эту вольность. Он действовал спонтанно, на инстинктах, и желая сохранить ее, привел ее в свое самое любимое место. Туда, где он чувствовал себя счастливее всего. Желая поделиться с ней этим ощущением. Но… Но было ли это разумно? «Нет, конечно, нет».

Всё так же не выпуская ее из своих объятиях – ощущая ее тонкую фигуру особенно явственно в этой беспросветной тьме – Морос озабоченно вглядывался в ее лицо, пытаясь понять ее реакцию. Быть может, стоило перенести ее обратно в подзвездный мир?

– Я… – Его голос заполнял собой всё. Тьма поглощала звуки его голоса и возвращала их обратно, словно дышала им. Тьма вибрировала вместе с его пульсом. Тьма отзывалась на каждую его мысль. – Я не… – Тьма содрогнулась от неуверенности. Отзывалась на каждую его эмоцию. – Я просто хотел… – Языки тьмы нежно коснулись волос Персефоны – невесомое ласковое поглаживание. – Мы можем отправиться куда захочешь. – Тьма вокруг них услужливо трепетала. – Я никогда тебя не прогоню. И не заставляю возвращаться. – Морос нахмурился. Тьма дышала силой и покоем вокруг них. – Но и удерживать никогда не стану. Ты больше никогда не станешь пленницей. – Решимость в его голосе резонировала во тьме вокруг.

Отредактировано Moros (03.09.22 18:17:17)

0


Вы здесь » ex libris » фандом » I dream of the winter in my heart turning to spring [greek mythology]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно